Малое собрание сочинений

По ходу чтения мемуаров мне, как и их автору Ирине Одоевцевой хотелось восторженно крикнуть: прэлестно, просто прэлестно...)) И далее на той-же ноте продолжить с упоением читать про атмосфэру Петербурга 20-хх годов прошлого века. Восторженными глазами взирать на Николая Гумилева , при случае не забывать упомянуть, что была его лучшей ученицей.
А потом уже в статусе поэтессы рассказывать и о других участниках того круга избранных, состоящий сплошь из великих имен: О. Мандельштам , А. Ахматова , К. Чуковский , Ф. Сологуб , загадочная фигура Александра Блока ...

Первые строки мемуаров просто бальзам на душу: автор сразу говорит о том, что книга не повод рассказать о себе, а так сказать сохранить для потомков истории о тех, с кем была знакома, общалась, пересекалась в связи с общими литературными интересами. Только поэты, Петербург и время. Никакой предвзятости и перетягивания одеяла на себя. Ну как тут не порадоваться ?

Дальнейшее повествование, рассказывающее о первых шагах на литературном поприще, учеба в школе "Живое слово", где Николай Гумилев преподавал азы мастерства наряду с Кони и Лозинским вольнослушателям, знакомство и общение с учителем только укрепляли в мысли, что свежо, интересно и лишено кокетства, порой даже невольного, так свойственного большинству авторов женского пола.

Изюм из академических пайков, опасность лишиться котиковой шубки по пути с учебы домой, заваривание сушеной моркови, упоминание о том, что Петербург пока еще более менее может дышать свободно, его жителей не уплотняют бесконечно -давали пусть незначительные, но все-таки моменты, могущие почувствовать дыхание того времени, его пульс и ритм.

И вот ты читаешь, читаешь, страницы летят и в какой-то отнюдь не самый лучший момент бесконечная восторженность сначала настораживает, а потом начинает утомлять. Восторги, прорывающееся придыхание от переполняемых рассказчицу эмоций....При этом временных маркеров становится все меньше, они словно растворяются в потоке самых разнообразных историй, которые не всегда значимы важны и могут быть интересны для ощущения того времени или понимания человека, как поэта.

В конечном итоге складывается ощущение каких-то бесконечных историй, где главную роль играют известные лица, но при этом они совершенно не имеют отношения ни к творческому процессу, ни к жизни в то время. Простые перечисления, упоминания забавных моментов, особенно связанных с О. Мандельштамом , очередная история про одного, про другого, даже философские размышления Н. Гумилева тают с каждой страницей.

По сути, воспоминания напоминают сборник самых разнообразных историй без анализа и собственного отношения к происходящему. Все хорошо, добротно, порой излишне мелочно и подробно, но не трогает и не запоминается.

Сначала мне Одоевцева страшно понравилась. Начало текста – прекрасное. Одоевцева пишет, что она не будет говорить о себе, о детстве и предках, только о поэтах и времени. «Какая ласточка», – подумал я, насаживая трубу на пылесос. Я пылесошу с аудиокнигой в ушах. «Я только глаза, видевшие поэтов, только уши, слышавшие поэтов». «Святая», – думал я, включая шнур в розетку. И вот ковровая пыль летит в мешок, а я слушаю про школу «Живое слово», где в 1919 году преподавали Кони, Лозинский, Луначарский. Про первую лекцию Гумилева, который от страха не спал неделю. Мне кажется, что Одоевцева пишет идеальные мемуары: для широкого круга читателей, выбирая правильную интонацию. Без попытки свести счеты, без пафоса, хорошо и просто. Она – репортер с места значимых для культуры событий, обладающий феноменальной памятью и поэтической чуткостью к детали. Что может быть лучше?!

Мое восхищение только росло, когда я слушал Одоевцеву пару раз ночью в такси, глядя на зеленые трубы у Рязанского проспекта и на горящий вывесками Ленинский проспект. Темный пореволюционный Петроград подсвечивался огнями московских эстакад, мостов и развязок, а стихотворные строчки мешались с музыкой «Милицейской волны». Гумилев в верблюжьей своей шапке дарит Одоевцевой луну, а таксист просит – без сдачи. «Вы сегодня первый у меня, – говорит, – простите уж». Я шарю в темноте по карманам и думаю: «Какие они все живые: и таксист и Гумилев, и Петроград и Рязанка». Спасибо Одоевцевой.

Разочарование пришло в Сбербанке. Только вчера моя карточка исправно работала, а сегодня «истекла». Я бегом в банк. Таких, как я, оказалось немало. Я сел напортив табло, чтоб не прозевать очередь, надвинул шапку, накрылся рюкзаком, включил плеер… и тут Одоевцева начала меня бесить. Неожиданно куда-то делась вся ее хваленая скромность. К середине книги неожиданно выясняется, что она – солнце русской поэзии. И все от нее без ума. Гумилев не может провести без нее и дня, Чуковский умоляет дать балладу для своего сборника, Лозинский требует «на сцену», Георгий Иванов – влюблен, Мандельштам – в восхищении, даже Блок как-то «по-особенному» смотрит в сторону нашей героини. Но не только самодовольство Одоевцевой начало меня напрягать в храме вкладов и кредитов. Я вдруг понял глубокую ущербность ее метода.

«На берегах Невы» – не художественная литература, в этом тексте нет какой-то фабулы, развития сюжета, нет рефлексии. Никакой. Только прыжки: туда, сюда. Одоевцева написала серию милых анекдотов о поэтах. Пробежалась водомеркой по жизни, пообщалась со знаменитостями. И оказалось, что забавные истории о великих людях, отлично написанные, отлично прочитанные – просто утомляют. Думаешь, ну вот, очередной анекдот про непоседу Мандельштама, очередная история про оригинала Гумилева. Сто двадцать пятый литературный анекдот – невозможно!

Одоевцева всю книгу называет себя «ученицей» Гумилева. Она и напоминает ученицу, типичную университетскую отличницу: примерное поведение, память, все знает, все рассказала, отчеканила.
– А вы сами что об этом всем думаете?
– Ничего! – говорит удивленно. – Я же вам все рассказала.
– Это правда, – приходится признать, – все рассказала. Пять.
Хорошей наблюдательнице, коллекционеру анекдотов про поэтов Одоевцевой, ничего кроме пятерки поставить нельзя.

У этой книги нет ни одной рецензии, хотя она определенно заслуживает хоть одну, хоть самую крошечную.

А сейчас я объясню, почему.

Сюжет этой книги - цепь небольших зарисовок из жизни юной девушки Люки, которой вот уже исполнилось четырнадцать, и она готова вступить на порог взрослой жизни, если только ее туда пустят. Она живет во Франции с мамой и старшей сестрой Верой. Люка, Вера и мама - эмигранты из России. Когда-то отца Люки расстреляли, и она порой тоскует по родине. А еще, как многие четырнадцатилетние девушки, она таит наивную влюбленность во взрослого мужчину - кавалера своей сестры по имени Арсений Николаевич. Иногда Люка видит ангела смерти Азраила, который отчего-то похож на Арсения Николаевича.

Эта книга написана легким, сочным, превосходным языком, который звенит, будто воскресный колокольчик. И в то же время повествование насыщенное и чувственное: физические ощущения и ментальные состояния у Одоевцевой описаны удивительными метафорами, которые неожиданно кажутся достоверными и точными. Нельзя обойти и настойчивый, голодный интерес главной героини к смерти: он порождает тот загадочный, иллюзорный и манящий мрак, без которого эта книга была бы всего лишь сахарным хрустальным леденцом для перезревших институток. Есть в книге и чарующий эротизм - но он так восторжен, так невинен, что мне даже было неудобно употребить слово "эротизм" в этой рецензии. Почему-то в отношении этой книги хочется избежать всех слов, которые по факту должны в ней присутствовать, но навевают мысли об учебнике ОБЖ за девятый класс - начиная от вполне безобидного "подросток" и заканчивая всем остальным. Может быть, это потому, что даже все альковное происходящее Одоевцева выписывает крошечными деталями, полунамеками - но так, что это бросается в глаза. Если бы слова могли останавливать и хватать за плечи, то я бы сказала, что именно это они и делают.

Эта книга - чистая эстетика. Она лишена как нравственной тягомотины, так и слащаво-самодовольного пресыщенного гедонизма. В ней нет топчущегося на одном месте вселенского разочарования готики или восторженного трепета юного сердца, которое на весь мир смотрит, как на новые ворота. Эту книгу можно было бы назвать идеальной, но после нее идеал кажется чем-то тупым и омертвевшим. Ее красота - в той малой частичке, из которой состоит ее несовершенство.

Любите ли вы серебряный век? Санкт-Петербург? Если любите - то эта книга будет подарком-откровением. Если не определились с чувствами, то непременно полюбите и то, и то. Поймете и полюбите.

Мне всегда казалось, что серебряный век с его поэзией, это что-то камерное, искусственное. Будто наши люди, а будто и не наши. Будто сами создали свой мир, где изъясняются рифмами наедине и когда соберутся вместе, влюбляются, любят, разбивают друг другу сердца. Всем этим вдохновляются и снова рифмы, влюбленности, разбитые сердца. Потом меняются местами и снова…

Какой я теперь имею вывод прочитав воспоминания одного из них? Все так и было. И это так волшебно, так не по-настоящему. И невероятно красиво. Настолько, что спустя сто лет доносится своим терпким, но цветочным ароматом, чувствами, смыслом. Сколько прекрасных слов…

…от недобитых буржуев. Которых непременно добьют. Потому что это другие люди, не такие как мы. Они были воспитаны в другой России. Все дворяне или разночинцы. То есть люди образованные, знающие языки, философию. Имеющие род и заслуги. Не имеющие необходимости работать, но имеющие необходимость творить, выражать себя и выплескивать рифмами. Люди, привыкшие к достойному образу жизни из поколения в поколение, голодают, носят рваные валенки, бабьи шапки, перевязанные рваной шалью. И лишь изредка выдают саркастические четверостишия по этому поводу.
- Что сегодня, гражданин,
На обед?
Прикреплялись, гражданин,
Или нет?

• Я сегодня, гражданин,

Остальное про чувства, красивые мелочи и поступки, не избитыми словами. Ах, сколько слов… Не имеет смысла приводить здесь ни одного.

Гумилев, Белый, Мандельштам, Блок. Ахматова.

Не ошибусь, если скажу что главный герой этой книги - Николай Гумилев. Не автор - Ирина Одоевцева. Она чересчур скромна и хорошо воспитана что бы писать о себе. О себе лишь мимоходом, о других подробно и от этого опять сожаление какую культуру воспитания барышень мы потеряли! Фантастическое отношение к людям, к наставнику. Который, между прочим, ее любил. Наставником ее был Николай Гумилев.

Удивительная барышня. Удивительный учитель, джентельмен. Удивительная история отношений, которая держала меня две трети повествования. Неужели она не видит как он горит, как умиляется, как дорожит, как делится всем что знает, как хвастает, неужели она не понимает? Неужели ей не лестно? Не любопытно? Нет. Она хорошо воспитана, она ничем себя не выдает, а я судя по всему - дурно, выдаю с головой себя своими вопросами. А может, это не я дурно воспитана? А время такое, с такими человеческими отношениями, в которых вымерли целые разновидности их, обрекая нас на примитивные. Почему? Потому что в свое время их все-таки добили, этих буржуев и вытравили в нас корни т е х возвышенных отношений, когда возможно так любить, что ничего не желать от объекта любви, кроме его благополучия. Жаль…

С небольшого изящного романа «Ангел смерти» началось мое знакомство с творчеством Ирины Одоевцевой, любимой ученицы Гумилева, которой восхищались Горький, Чуковский и даже Лев Троцкий. 

Это история о девочке-подростке, русской эмигрантке по имени Люка, живущей во Франции конца 1920-х годов, еще не расставшейся с детством, но догадывающейся о том, что ждет впереди, история ее души, ее противоречивых желаний и мыслей. 

В своем романе автор раскрывает всю трагедию судьбы русского дворянства в эмиграции. И на фоне масштабных исторических событий прошлого и утраты родины показывает нам мучительное взросление главной героини.

«Ангел смерти» – история, поражающая своей красотой, откровенностью, жестокостью и обманчивостью. 

Когда начинаешь читать первые главы, кажется, что перед тобой произведение Марселя Пруста: автор плавно и изящно погружает читателя в чувства главной героини, с нежностью описывает первые любовные переживания и щемящую сердце тоску по утраченным временам, показывает хрупкость детских воспоминаний о России и переход к взрослой жизни. В голове всплывают образы из романа «В поисках утраченного времени» и невольно начинаешь сравнивать творение нашей соотечественницы с шедевром французского писателя.

Но со временем, погружаясь дальше в текст, замечаешь – здесь пробивается что-то демоническое, темное, оно обволакивает разум главной героини, уводит в дебри безумия и питает странные фантазии. А по мере взросления девочки изменяется и стиль повествования – он становится колким, откровенным, но не теряет красоту. Мы ощущаем одиночество Люки, ее тоску и брошенность. Но так ли это, одинока ли главная героиня? Автор то и дело играет с читателем, создавая неожиданные сюжетные повороты.

Это роман-игра, пазл, который соберётся в удивительную картину к концу повествования.

давно мечтала прочитывать книги автора, в первую очередь И. Одоевцева - На берегах Сены . Как же - первая волна эмиграции! Революция, Гражданская война, а они бедные-несчастные, в эмиграции... Но в тот момент времени в библиотеке про Париж книги не было. Не беда, мне ж главное букву О закрыть!
Скажу сразу - книга мне не понравилась. Не совсем фу-фу, но где-то близко. Почему? Отвечаю:

• 300+ страниц про Гумилева - это борщ! Не, хороший поэт, но не любимый. Если вы его поклонник - однозначно читать!
• мало временных ориентиров, за которые можно зацепится, выстраивая логическую цепь событий
• очень мало самой Одоевцевой. Гумилев, Гумилев, чутка Блока, щепотка других поэтов, а где же сама главная героиня? В этот период в её жизни тоже значимые события происходили
• часто события не то, чтобы мало связаны с собой, но они далеко не каждый раз идут в хронологической последовательности.

Как же я предвкушала прочесть о Петербурге начала века, пройтись по его улицам, проспектам и разводным мостам, посидеть на лавочках Летнего сада, услышать о любимых и почти не познанных поэтах. Я бы заглядывала потихоньку через плечо, незримая, отделенная от автора целым веком и передо мной открывался мир, которому суждено развеяться, сгинуть без следа.
Ещё раз увидеть и услышать Блока, пройтись в ногу с человеком , у которого " разные "глаза, понаблюдать за смешливым Мандельштамом...все это так заманчиво. Оказаться собеседницей той самой " лучшей ученицы Гумилева" , прожившей долгую жизнь, написавшей книгу воспоминаний, знавшей лично все эти фигуры Серебряного века. С волнением всматривалась я в лица на фотографии, сожалела, что узнаю лишь троих...

Мемуары, мемуарам рознь .
Когда-то , очень давно были такие простенькие карамельки под названием "Театральные", сладкие, тающие при рассасывании...пустые такие конфетки. И как бы я не искала при прочтении чего-то извечного и мудрого - передо мной все та же незатейливая карамелька.
Кони, Лозинский, Иванов, Сологуб - какие звучные имена. И автор действительно честно и старательно рассказывает о них, пересказывает встречи, разговоры, читает стихи...Что же мне не так, спрашиваю сама себя? Отчего мне скучно, отчего не верю этой милой наивной девушке с чёрным извечным бантом в волосах?

Ответ приходит не сразу и он меня смущает.
Милой и наивной девушке, на момент, происходящих событий уже 24 года, она уже побывала замужем, её семья всегда была обеспечена, как тогда было принято говорить - буржуазна. То что пристало бы девице лет 16-18, то странно примерить на взрослого человека. Поза " наивная девочка, сочиняющая взрослые стихи" вот такое определение меня смущает.
Время тогда было тяжёлое, кто же спорит. И чай морковный, на который зазывали, и академический изюм, и пшенная каша в Доме литераторов, и буржуйка, расстапливаямая только в одной комнате, и страх перед непонятным будущим, и аресты - все это есть в книге, но как-то задним фоном театрального действа, которое мы видим глазами Одоевцевой .
И я тоже вижу, но не понимаю.
Не понимаю как можно быть лишь наблюдателем, а именно так написаны строки о поэтах, перед которыми Одоевцева преклоняется, в которых влюблена, которых безмерно уважает. Причём этот наблюдатель безмолвный - сидит и молчит, великолепный слушатель. Вот и получается, что "лучшая ученица"- это лучшие уши.
Только два человека не вызывают у автора " летаргии" чувств. Москвичка и Кузмин. Причём оба по вполне понятным причинам...Одна - напористая, громогласная, претендующая на отношения с Блоком ( многозначительное молчание соединяет Ирину с Александром Александровичем в паре встреч) и пытавшаяся интриговать против Гумилева-покусилась на святое. Кузмин - манерный, в то время чрезвычайно популярный и заставляющий себя слушать...и совершенно, ну вот ни капельки, не замечающий нашу героиню.

Как много в книге о Гумилёва...но что я узнаю о нем? Оленью доху и африканский портфель? Историю его жен и многочисленных влюбленностей? Эпатажность и монархические убеждения? Неосторожность высказываний и...И история с заговором, которого не было - а наш автор описывает как действительный, с потерянными прокламациями. Поневоле пересмотришь все эти недомолвки и молчания девушки с чёрным бантом. Причём не в сторону достоверности описанного.
Где же то что я хотела прочесть о Николае Гумилёве? Где то подтверждение моих убеждений о том , что время меняло его талант, что дай ему ещё судьба ну хоть парочку лет и Заблудившийся автобус был бы первым в череде пронзительных, бессмертных и гениальных стихотворений.

Девушка, которая имела два имени и три фамилии, поманила меня громкими именами и неповторимой эпохой. Поманила и обманула.

Я.. кажется… влюбился.
О мой смуглый ангел, не ревнуй. Я влюбился… в умершую женщину: в Ириночку Одоевцеву.
Все мы знаем, что её перу принадлежат чудесные мемуары: На берегах Невы, и На берегах Сены.
Но я даже и не знал, что её перу принадлежат самые таинственные мемуары: На берегах детства. Почти — на берегах, Стикса.
Я говорю о её романе — Ангел смерти, про странную девочку, про лунатизм детства, лунатизм наших снов, мечтаний… любви.

Я раньше преступно мало знал об Одоевцевой. Знал, что она была женой поэта — Георгия ИвАнова, которого я очень люблю. Знал, что она была любимой ученицей и музой, Гумилёва.
Какой-то поэт Серебряного века, сказал о них: за одну ночь, Гумилёв сделал из Одоевцевой, поэтессу и… женщину.
Я не знаю, был ли у Гумилёва роман с Одоевцевой, но у меня  — был: я провёл с ней несколько чудесных ночей, в постели.
Причём, как в детстве, я читал её роман под одеялом, с фонариком. И ко мне под одеяло, в эту уютнейшую палатку детства, то и дело проникала весёлая мордочка моего усатого барабашки - Барсика: у нас словно был общий роман, странный, русский роман: Я, Ириночка, и… Барсик.

У меня есть порочные наклонности. В искусстве. Да что там порочные.. развратные. Они у всех есть, но не каждый признаётся себе в этом. Это ещё развратней книжного бдсм, с загибанием страничек, или совсем уж немыслимого и сладостного разврата, который не снился и де Саду: смотреть утончённый и красивый фильм и.. лопать булочку с чаем.
Бывали у меня случаи и самого мрачного разврата, и мне о них стыдно писать: боясь умереть, не дочитав книгу, в тоске по смуглого ангелу, я мог сразу прочитать последнюю страницу. И… так и не читать книгу. Перекрестится робко, глядя на Барсика, и.. устроить мрачнейшую оргию. Не с Барсиком, конечно: запоем прочитать окончание у 20 книг, которых хватило бы на пару месяцев неспешного чтения, и как бы заглянув в будущее, с грацией выпившего барабашки, получившего весной 2026 года чудесное письмо от смуглого ангела, я засыпал с Барсиком, и.. с Ирочкой, в обнимку.

Это первый роман Одоевцевой. А мы знаем, что порой в создании первого романа, помимо человека, словно бы участвует и некий таинственный ангел воспоминаний, детства, судьбы даже.
Я понимаю, что продолжение этого романа, быть может будет чудесным… но оно точно не будет таким гармоничным и словно бы «не от мира сего, и.. Того» (почти идеальное определение моего московского смуглого ангела).
Набоков однажды написал разгромную рецензию о каком-то позднем романе Одоевцевой. Мстя ей за то.. что эта чудесная женщина (маленькая поэтесса с огромным бантом), зашла на его территорию «нимфеточек».
Так он поссорился с Одоевцевой и её мужем ИвАновым.

Я ненавижу, когда делят литературу, на «мужскую» и «женскую».
Но иногда.. от истины, нужно делать шаг в сторону, в травку (как сказала бы моя любимая, сейчас быть может грустно улыбнувшаяся).
У Набокова, есть прелестный стих, о Лолите, обыгрывающий стих Пастернака, на вручение ему нобелевки: Какое сделал я дурное дело?
Оно заканчивается строкой: тень русской ветки будет колебаться, на мраморе моей руки..
Всем понятно, что ветки, и тень ветки, не могут быть, ни русскими, ни эфиопскими. Но для сердца — так может быть.

И мне безумно нравится, что роман у Одоевцевой, вышел в высшем смысле — женским. Мне невероятно нравится, что иногда, талант Одоевцевой словно бы робко просаживается, как птица в небе, теряющая паруса ветра и словно бы падающая, не то вверх, не то вниз (как и положено в любви! когда ты толком не знаешь, куда ты именно падаешь!), но.. как же сладостно сознавать, что тебя в этот миг, кто-то подхватывает: сон ли о любимой, её ли письмо в ночи, ласковая улыбка..
Есть некий ангел улыбки, замечали? Он порой может спасти от смерти.

В случае с Одоевцевой, это — женственность. Это невероятно. Вроде бы вот тут и тут, талант робко просел, и ты понимаешь, что так не написали бы ни Чехов, ни Набоков, ни Бунин… но именно гений женственности (о «гении мужественности», даже представить такое нелепо!), но именно ангел женственности, нежно подхватывает текст и несёт над землёй, как лермонтовский ангел! Собственно, название романа, это и есть отрывок из стиха Лермонтова.
Только женщина так может: как бы нежно «просесть», умереть в чувстве, в памяти о любимом, в любви, в творчестве… и словно героиня Маргариты Тереховой, в фильме Тарковского — Зеркало, нежно приподняться над постелью, в воздух.
К ней подходит её изумлённый возлюбленный: Что с тобой? Ты.. летаешь?

• Дурачок… я просто люблю тебя.

  Это ощущение гения женственности в романе Одоевцевой, когда нежно «проседает» талант, я могу сравнить с моими странными свиданиями в детстве.

Я лежал под ней, с алой розой на груди и с блаженно закрытыми глазами, и улыбкой своей ощущал (словно она был мой крылатый и тайный орган взаимодействия с иным миром, мой… Вергилий), как занавеска ласкает моё лицо, грудь, розу… словно меня целовали крылья невидимого ангела, моего смуглого ангела, которого я предчувствовал с детства и который тогда ещё даже не родился, и потому был нежной частью ветра, улыбающейся занавески и лунного света...

Одоевцевой удалось маленькое чудо: она вошла в русскую литературу… как лунатик.
Она привнесла в русскую литературу то, чего в ней ещё не было, что не смогли привнести в неё исполины: Толстой, Достоевский, Набоков: в своё время, Цветаева и чудесная поэтесса Адель Герцык, писали, что маленький роман Лидии Аннибал —  Лидия Зиновьева-Аннибал - Трагический зверинец , стал для них откровением: были впервые высказаны лунные и тёмные переулочки детской души, томящие всех нас.

Одоевцева, словно бы по своему дописала этот роман, в котором нежно слились и Белые ночи Достоевского и Демон Лермонтова и даже.. Чёрный человек Есенина, и все эти бездны красоты и боли, сосредоточены на душе странной девочки-подростка.
Ещё никогда до Одоевцевой, не была так невесомо и нежно описана сексуальность подростка, словно это не нечто порочное и запретное, а прекрасный и раненый цветок, расцветший на скале, у ночного моря.

Девочка, влюблённая в парня своей старшей сестры, заходит к нему в комнату, нежным лунатиком: его нет. Он уехал, но на его подушке, ещё виден милый след от его головы, постель ещё пахнет им..
Девочка нежно гладит этот след на подушке, словно самого нежного зверька гладит, или цветок, и ложится в постель, блаженно расправив руки, крестом.
Это больше чем секс. Это секс, описанный как бы нежными и невесомыми красками Боттичелли.
Если бы такими красками был описан секс взрослых, точнее, если бы он таким был в жизни, то не было бы многих трагедий любви, ужаса любовных треугольников и разбитых сердец.

Только представьте, что нам больше не нужно мучиться ревностью к любимому человеку, что он.. с другим.
Вот лавочка в парке, где только что сидел со своим любимым, мой смуглый ангел. Они встали и ушли, мило держась за руки…
А я всё это время стоял за деревом.. с розой.
Я подхожу к лавочке, и… склоняясь на одно колено, как рыцарь, нежно приникаю к ещё тёплому месту. И вдруг.. на этом месте, где только что была милая попочка смуглого ангела, начинают расти чудесные цветы и травка.
Прохожие в парке, изумляются. Одна старушка даже перекрестилась и прошептала: извращенец..

Я целую травку и цветы на лавочке, и.. ложусь на лавочку, с розой, обнимая цветы и травку (нежное прозвище моей любимой).
И эта травка и цветы, пахнут так нежно… как милые, каштановые волосы любимой, как её милая подмышечка и… нежное лоно её.
Разве любимый мужчина моего смуглого ангела, проходя с ней мимо меня.. ревновал бы к «травке»?

Просто мой смуглый ангел грустно бы улыбнулся, увидев меня, зимой, лежащего на лавочке, с розой, обнимающего.. травку, чудесно выросшую на лавочке.

• Милая… смотри какой чудак! Может он наркоман?
• Не смейся над ним, родной. Это.. мой друг, Саша. Он просто влюблён.

В русской литературе, было много романов, чьё начало похоже на блеск молнии, как бы освещающий лазурные, мгновенные бездны нашей души.
Но никогда ещё не было такой неземной грозы.. просиявшей в детской душе.
Девочка-подросток просыпается в постели, и на простыне видит — кровь.
Она искренне думает, что больна: мама… мамочка! Посмотри.. кровь, я умираю!

• Родная… ты просто стала взрослой.

  Удивительно. Любовь у Одоевцевой, и ощущение смерти, сливаются. Словно это два равноправных крыла. И проницательный читатель подметит, что всё развитие сюжета, это исполинский рост этих крыльев и теней от этих крыльев.

Это было у Тургенева.. эти милые свидания ночью, побег из дома, через окно.
Но на дворе 20-й век. На такую любовь смотрят, как на нечто отжившее, как на динозавров.. в Московском парке: маловероятно, особенно если вы трезвы.
И тем прелестней, когда Одоевцева воскрешает эту крылатую романтику прошлого, придавая ей курсив рая: не женщина, убегает через окошко, на свидание, но — совсем ещё девочка, чья любовь к взрослому человеку — это некий вид лунатизма.
Разумеется, выпорхнув в окошко, как птица, она ждёт на свидание в парке, свою мечту, в лёгком халатике.
И.. простывает.

И тут Одоевцева чудесно смешивает в один букет, крылья смерти и любви: девочка искренне думает, что у неё болит в груди не лёгкое, а — сердце, и если доктор её прослушает, он сразу поймёт, что она любит, словно он услышит в груди, её сны!
Я грустно улыбнулся на этом моменте, ибо девочка заболела своей Высокой болезнью — в середине августа, ровно в тот день.. когда у моего смуглого ангела — день рождения.
И снова Одоевцева творит чудеса. Талант её нежно просел.. а женственность, словно лунатик, ступает по цветам и по лунным ступенькам воздуха и пишет так.. как не посмели бы написать Чехов и Набоков.

Это как запретные конфеты в детстве. Ты понимаешь, что это не совсем «классика», и мама тебе говорит: Саша, не ешь конфеты, сейчас уже будет готов обед.
Но ты берёшь конфетку. Вторая тебя искушает, как русалка, Одиссея. И третья тебя искушает, как куртизаночка — Никулина, в фильме Бриллиантовая рука. Но рядом нет Миронова! Есть только Барсик, и он тоже.. искушается.
И вот, обед готов, а у тебя весь рот — в преступлении и нежности и тебе уже не хочется есть обед. Ты просто в раю.

Одоевцева описывает спиритуалистический секс. Нежнейший секс, когда девочка в бреду, занимается любовью с ангелом, с лунным светом. А её рука в этот миг..  словно бы страдает лунатизмом, и… ласкает себя, и это видит её старшая сестра (тут меня накрывает стыд, словно тёплый плед в аду, ибо за этим занятием, меня однажды спалила — старшая сестра, точнее, кузина).
Оказывается, можно было вот так, в русской литературе, нежно и воздушно слить Эрос и Танатос? И написать это такими нежными красками Боттичелли, что не все читатели и ангелы бы догадались, что речь идёт о — мастурбации?

Попытаюсь это передать своими образами и красками. Вы высадились на далёкой планете, с подругой своей. Вы — космонавты. Вы срываете редкой красоты лиловый цветок, и подносите его к скафандру, гладите его.. и, с удивлением замечаете, что ваша подруга как-то блаженно и странно улыбается вам, словно она позировала Бернини, для его чудесной скульптуры — Экстаз святой Терезы: вместо нимба — ореол скафандра.

Вы ещё не знаете, что на этой планете, душа и пол человека, «стайкою наискосок», нежно смещаются в сторону и предметность мира, и вы держите в руке, нежно расцветший пол вашей подруги: у неё в скафандре, порхают синие и карие бабочки..

Эти моменты в романе, навеяли на сердце воспоминания: однажды, я ночевал дома у смуглого ангела. Мы тогда ещё были друзьями, и не не знали, что полюбим друг друга.
Так вышло, что мне пришлось переночевать у неё дома. В её постели. По дружески: места не было..
Но положение усугублялось тем, что меня, в последнее время, ночью мучили довольно сильные поллюции. Странные были сны. Ничего эротического. Снились дирижабли над вечерней Москвой, но вместо людей, в «люльке» под ними, цвела сирень. Снилась травка в апрельском парке..
Я не хотел опозориться: я бы умер от стыда, если бы ночью испачкал постель моей подруги, или даже… её.

Перед сном, я пошёл в ванную и… даже сейчас стыдно вспоминать об этом: с грустной улыбкой, с какой порой берут револьвер, самоубийцы, из шкафчика, я вынул из пачки, прокладку, и прикрепил себе на трусы (боже! мебель из Икеи, легче собирать!)  —  страховка.
Я точно знал, что сейчас, месячные и у моей подруги.
Было очень забавно сознавать, лёжа с ней в постели, что и у меня и у неё — прокладки, и что мы ночью, быть может, словно раненые цветы, надломленные ребёнком, от скуки, будем нежно истекать — она, кровью, я — жизнью.
Как влюблённые ангелы-лунатики, держащиеся во сне, за руки..
Так мог бы начинаться чудесный и грустный роман о нас, мой смуглый ангел.

Девочку в романе звали — Люка (Людмила).
Когда они жили ещё в России, до революции, ей было видение, или ей так только казалось, что к ней прилетал Азраил, влюблённый в неё. И этот образ ангела смерти, нежно сливался с образом Арсения, парня её старшей сестры.
Однажды, он увёл девочку с бала, в тёмную комнату, поцеловал её в лоб и сказал: я люблю вас, Люка. Вы пока ещё маленькая, но когда вырастите, я на вас женюсь.
С этой мечтой и жила Люка. Не правда ли, похоже на Алые паруса Грина?
Вместо алых парусов.. тёмные паруса крыльев Ангела!

А мне снова примечталось: вот мой смуглый ангел сейчас со своим любимым человеком в Москве.
Она принадлежит ему.. и телом и душой. А я шёпотом думаю в сторону Москвы, прижимая розу к груди: я ведь знал твою любимую.. когда её и тебя ещё не было на земле, когда вы ещё даже не родились, я тогда был ребёнком, а твоя любимая была — травкой, занавеской на моём окне, и я к ней ходил по ночам, на свидание, с розой.

Это не справедливо, понимаешь? Я был ей верен, когда вас даже не было на Земле, и остался ей верен, даже когда она родилась и полюбила тебя, а я остался.. один.
Я вчера снова ходил на свидание с занавеской. Так же лежал с розой, на холодном полу, но на груди были ещё письма моего смуглого ангела, и занавеска так ласково целовала моё лицо.. вместе с залетевшими снежинками, похожими на призраков тающих бабочек, что мне казалось, это новые письма смуглого ангела, целуют меня.

Многие строчки у Одоевцевой, так вкусны, по другому и не скажешь, что их словно бы хочется есть ложечкой, как десерт.
Люка бродит по саду, томясь от любви и видит, как на тропинке ползёт улитка. Она берёт её на руку и отпускает в травку: тебя раздавят, глупыха!
Ах, какая ты счастливая, улитка.. ты ведь не знаешь, каково это, быть женщиной!
И это говорит четырнадцатилетняя девочка!
Вот бы нас кто-то вот так, поднял с дорожки любовных мук, где то и дело давятся наши сердца, и выпустил в травку..

Но что забавно, быть может улитка — тоже, женщина. И слава богу мы не знаем, каково это быть женщиной-улиткой.
Ты счастлива, ты летаешь в любви… ты только что провела восхитительную ночь, тебе кажется, что ты от счастья, летишь куда-то быстро-быстро, и звёзды, как осенняя пёстрая листва, шелестят от твоего полёта..
А на самом деле, ты передвигаешься со скоростью паралитика, и тебя могут раздавить в любой миг.
Разве это не похоже на любовь? На наши обиды и сомнения в любви?

Знаете что самое интересное?
Толком не ясно, кто в романе — ангел смерти. Его выдумала девочка, её одиночество, бесприютная нежность?
Или это нечто инфернальное в нас, тайно растущее в глубинах души, с детства?
Потрясающий по силе эпизод, который мог быть написан Андреем Платоновым, но мрачно, а тут.. так нежно.
Это талант, описать ад — красками Боттичелли.
Девочка, с матерью и сестрой, спешно уезжали из России: революция. Их отец уже расстрелян.
- Мамочка.. можно я возьму котёнка с собой?

• Нет…

  Чтобы спасти котёнка от участи отца (мало ли? детское сердце могло нафантазировать, что большевики ставят котёнка к стенке и… расстреливают).

А прокрадитесь на чердак сердца, ночью.. перед сном. Откройте дверь… и там, как котёнок, тихо висит, покачиваясь — наша любовь.
В романе, призрак убиенного котёнка, появится во Франции.
А у нас.. нежным воспоминанием о любимом, проявляется такой призрак, или тихо произнесённым именем любимого человека.
Ведь губы наши, те ещё лунатики. Не так ли, мой смуглый ангел? Они помнят лучше нас, они.. вернее, нас.

Когда твои милые губы, ходили на свидание с моим именем, о мой смуглый ангел?
Мои губы, ходят к тебе постоянно, и не только во сне, но и днём. И даже сейчас, когда я это пишу..
Сегодня ночью, перед сном, вместо молитвы, повторяя снова и снова твоё сладостное имя, я с грустной улыбкой подумал.. что в разлуке с тобой, повторяю его так восхитительно часто, что в итоге, я произнесу его большее количество раз, чем твой любимый человек, даже если ты с ним доживёшь до старости.

Одоевцевой удалось написать невероятно живой роман, как бы «страдающий» лунатизмом.
А сколько улыбок он подарит читателю! У кого есть сёстры, тот нежно вспомнит этот милый «Вьетнам детства» — Старая дева! (это младшая так, на старшую, крикнув ей это и хлопнув дверью).
И обратный комплимент, старшей, которая не хочет, чтобы младшая компрометировала её на балу: ты танцуешь как слон!
А как же без милых барабашек детства? Это я про младших братьев и сестёр.

Старшая сестра — Вера, собирается на бал. Там будет Он. Она уже купила восхитительные лиловые туфельки.
Младшая, Люка, остаётся дома, словно она — уродик, которого надо скрывать.
Но.. чудесным образом пропадают туфельки.
Ах, сколько нежности в этих ссорах сестричек!
- Мама! — кричит Вера из-за двери — я не хочу, чтобы этот змеёныш спал со мною! Пусть ночует, где знает. Я её не впущу!

Я не знаю, читал ли Набоков этот роман, но он бы улыбнулся на этот образ, совершенно набоковский: полосатое кресло в углу, в темноте, казалось гвинейским каторжником.
В конце романа, я точно знаю, будут читатели, которые.. как бы проснуться раньше «романа», на краю карниза, а в чтении, как и в любви, нужно быть лунатиками до конца.
Будут читатели, критикующие конец романа, мол, сюжет слишком неправдоподобно и темно накренился, так не бывает в жизни.
Бывает, особенно если Эрос и Танатос, устраивают заговор.. против этого глупого и жестокого мира, в одинокой душе ребёнка.

Этим и потрясает роман, т.к. жаркие и безумные сны в сердце девочки, словно исполинские крылья, которым тесно в её маленьком теле и судьбе, в этой глупой и «взрослой» жизни, вдруг словно вырываются на свободу, как опасные любовники-заключённые из тюрьмы: сны девочки, её наваждения, становятся реальностью, вытесняя Эту реальность, раня её даже.
На днях я пересматривал чудесный фильм с милой Роми Шнайдер — Призрак любви.
В конце прозвучала близкая мне мысль, которой я и хочу завершить рецензию: что есть вечная любовь, как не подлинная жизнь? И что есть жизнь… как не всего лишь одна из форм смерти?

Картина Марианны Стоукс - Смерть и девушка. Очень люблю эту австрийскую художницу, и мне очень грустно, что о ней сейчас почти забыли.
Кто интересуется прерафаэлитами, для того, знакомство с ней, будет новогодним подарком.
У Марианны есть совершенно изумительные картины Мадонн, которые, как по мне, сильнее Мадонн Леонардо.
На этих картинах, Мадонны, чем-то неуловимо напоминают.. самую прекрасную женщину на земле - моего московского, смуглого ангела.

Есть древняя японская легенда о поэте, влюблённом в прекрасную женщину, с удивительными глазами, чуточку разного цвета.
Поэт просто боготворил её и по ночам приходил на свидание с её милыми снами, карауля под окном.
Принцесса ничего не знала об этом, о том, что она для кого-то в этом мире — богиня, и томилась по вечной любви.
Однажды, на заре, поэт, задремавший в саду, возле дома возлюбленной, увидел, как служанка принцессы Сань Ви, несёт розовый кувшинчик.
Это был туалетный кувшинчик: принцесса сходила в туалет, по маленькому.

К служанке подбежал поэт и стал умолять, чтобы она отдала ему этот божественный кувшинчик.
Служанка Ви Кунь Ли, несколько растерялась, и, чего уж греха таить — испугалась: наверно, нормально, когда воры пытаются ограбить тебя, или даже похитить в ночи твой поцелуй…
Но когда на тебя, красавицу, не обращают внимание, и пытаются похитить.. кувшинчик с мочой, это странно. Обидно даже.
Поэт не унимался и умолял отдать ему заветный кувшинчик, вцепившись в него, как в сокровище.

Он думал так: если принцесса Сань Ви — божественна, то и моча её утренняя, должна быть сладостна, как амброзия.
Служанка отдала ему кувшинчик (хотя, с большей радостью отдала бы ему своё сердце, ибо тайно была влюблена в него), и с изумлением смотрела, как поэт Ла Он Линь, с благоговением прильнул к кувшинчику, устами, и… в тот же миг — вскрикнул.
Из сострадания к нему, улыбчиво вскрикнула и служанка.
Быть может со стороны дома принцессы, было странно и подозрительно слышать стоны и крики из-за кустов сирени, словно там занимались любовью.

Поэт выпустил кувшин из рук и он разбился. Поэт искренне думал, что если женщина — божественна, то и всё что проистекает от неё, даже в буквальном смысле — божественно и сладостно.
Он разочаровался в своей принцессе.
Поэт не понимал, что был влюблён в свою мечту и любил по сути, самого себя: если любишь по настоящему, то любишь всего человека, и его грехи и его Свет.
Если бы он любил по настоящему, пусть содержимое кувшинчика и не было бы для него со вкусом амброзии, он бы не испытал отвращения и разочарования, а просто, в тоске по возлюбленной, убрав от губ, кувшинчик, тихо бы заплакал, шепча милое имя возлюбленной Сань Ви.

Вспомнил я эту древнюю и поучительную японскую легенду, читая чудесный эмигрантский рассказ Ирины Одоевцевой.
Мне всё чаще кажется, что невзаимная любовь, или любовь, в разлуке, похожа на эмиграцию сердца: словно ласточка, сердце изгнано из своей милой родины — сердца любимой, но постоянно возвращается к ней — стихами ли, письмами, снами.
Не правда ли, мой смуглый ангел? Я — эмигрант твоей любви.

Если бы я был рыцарем, в средние века, нежно сошедшем с ума из-за любви к тебе, то на своём гербе, я бы изобразил твой неземной носик, и с честью сражался бы за него, с драконами и рыцарями.
Я бы побеждал драконов… потому что они бы смеялись надо мной, валяясь в траве и у них не было бы сил сражаться.
Я бы со временем основал орден святого Носика. Твой носик прославился бы на весь свет, как мистический и таинственный орден тех, кто безнадёжно влюблён в ангела и служит ему.

Прелестный рассказ из эмигрантской жизни, о любви ложной и настоящей.
В Париже жили влюблённые — Поль и Мария. Поль был поэт, который томился по Прекрасной даме, как у Блока.
Он иногда бывал на острове Авиньон, известного по вечной любви Лауры и Петрарки.

Кстати.. обычно принято восхищаться этой любовью. И это хорошо. Но просто представьте на миг, что Лаура бы ответила взаимностью, Петрарке? Он ведь был влюблён в представление о ней, а не в неё.
А это страшно в жизни, когда любят, как бы мимо тебя, любят — не тебя. Это не менее страшно, чем измена, но быть может ещё страшнее — потому что этот ад измены свершается каждый миг на твоих глазах.

Вы представьте, что ваш любимый человек.. каждый миг, у вас на глазах, целует прекрасного человека, и даже.. даже.. занимается с ним сексом, ласково улыбаясь вам, со стороны, но.. как только вы со слезами на глазах подходите к любимой, она выставляет руку и не подпускает вас, и стонет, стонет под поцелуями прекрасного незнакомца, так дьявольски похожего на вас.
От этого можно сойти с ума.

Я понимаю, что есть редкие случаи, когда вот такая любовь с первого взгляда — божественна и мистична. И у Петрарки скорее всего так и было.
Но просто представьте.. что Лаура не оправдала бы его надежд, имела бы иные цели, привычки, идеалы.

И.. только представьте на миг, что Лаура… терпеть не могла бы — стихов!
Смог бы Петрарка продолжать любить её так же божественно?
Тут душа стоит на развилке, как витязи из русской сказки. И мы часто стоим так в любви: что для нас важнее — жизнь или любовь? Готовы ли мы.. как китайский император, покинуть своё царство, к изумлению всех, и выращивать капусту в деревне?
Готовы ли мы отказаться от своего тщеславия, сомнений, обид, страхов.. морали, своего эго  — ради любви?
Готов ли был Петрарка бросить стихи, и всецело посвятить себя любви и Лауре?

Беда Поля, из рассказа, с символической фамилией — Ремнёв, была как раз в этом: его любовь и жизнь — преступно двоились. И быть может в этом есть крылатый демонизм: его сердце разрывали сомнения и неудовлетворённость.
Он мечтал о прекрасной Даме, как в стихах Блока, а рядом с ним.. была всего лишь «Машенька», которая не понимала стихов, которая, гуляя с ним по Версалю, не слушала его рассказы про Марию Антуанетту, и про её придворную даму — принцессу Амбраль, которую жестоко убила чернь, во время революции и.. растерзала на тысячи частей, её изуродованное и прекрасное тело.
Так вот, Марии не были интересны эти скучные рассказы из истории Франции, она в этот миг, по женски очаровалась голубым и чудесным пальто на девушке, прошедшей рядом, и спросила, сколько оно стоит.

Ах, вечная проблема быта и бытия..
Как тут нашему поэту Полю, было не загрустить, особенно когда Мария готовила ему кролика?
Особенно.. когда она завила волосы — «под барашка».
Разве это Прекрасная блоковская дама? Вы можете себе представить Лауру, прости господи — в бигудях, или готовящей кролика.

А когда наш поэт сказал ей, что написал новый стих, и милая Мария уселась послушать его, приготовясь к романтическим единорогам любви, стихах «о нас»… но когда она дослушала стих, в котором речь шла о том, что поэт во сне обнимал возлюбленную, но и во сне она изменяла ему, тут Машенька не выдержала: какая мерзость! Честные девушки, не изменяют даже во сне!
Как тут было поэту не загрустить? Словно умер его идеал. Страшно это, когда умирает идеал или надежда: с ними умирает и часть души нашей. Иногда  — большая часть души. До того бОльшая, что когда приходит настоящая смерть, человек с грустной улыбкой изумляется: а смерть надежды.. была больнее.

Интересный момент: измена во сне.
А если жизнь — есть сон? Что есть измена? Цветаева однажды записала в дневнике: есть лишь одна измена — себе. Любви.
Для бога — нет измены. Есть приверженность вечной любви. А изменить ей можно — не столько с другим, сколько — с обидами, страхами, сомнения, моралью даже.

Быть может ангелы на небесах, живя в нескольких измерениях, искренне ужасаются морали людей — как аду, потому как на земле не считается грехом и безбожным адом, когда человек развратно изменяет божественному чувству — с плотоядными уродами обид и сомнений, морали, гордыни, эго, и наоборот, люди стыдятся как чудовища и кошмара, божественной любви с человеком, которого любят всем сердцем, приучая себя его не любить, разрывая своё сердце на части… как ту самую принцессу Амбраль.
Кто кому изменил? Поль — своей Марии, со своей мечтой о ней? Это же разврат… потому что сердце другого человека в таком разврате — зябнет.

Или Мария ему изменила.. бытию — с бытом? Или это была обоюдная измена?
Скажите честно, вы бы как отнеслись… нет, не к стихам, которые вам посвятил бы поэт, пусть и странным стихам, но.. например, если бы ваше имя вывели в посвящении романа, скандального, о совращении и измене, о не очень умной женщине?

Многие бы, по мещански — обиделись, не так ли? Это я сейчас намекаю на Набокова, который посвящал такие романы — своей любимой жене Вере. Просто она - Любила и у неё была крылатая душа, понимавшая красоту, и разделяющая красоту мыслей о ней и прекрасные кошмары сюжета, в которых всё же нашлось место, чтобы просияла красота и о ней.

Поль и Мария поссорились.
У Марии заболело сердце.. и она сказала… простонала. Что её сердце — птица. Голубь, и если она умрёт однажды, её сердце прилетит к нему, Полю.
Кстати, заметьте тонкий символизм, который погибнет в переводе: сердце-голубь.. и то, как Мария зачаровалась в парке Версаля, голубым пальто у девушки.
И голубая шляпка, которую купил ей Поль.
Тема «зверей», изумительная в рассказе, пусть и незаметна на первый взгляд: причёска  — барашком, кролик в духовке, голубь, друг Поля — Волков, белая собака, словно бы потерявшись в рассказе Чехова и прибежавшая в рассказ Одоевцевой.

В гостях у друга, Волкова, произошёл любопытный разговор.
Поль сидел за столиком, и от скуки передвинул маску Пушкина, слушая Волкова.
А Волков говорил ему о том, какая хорошенькая — Маша, и что он зря её бросил.
Поль ответил: так она… глупая.
На что Волков парировал: как раз глупеньких и стоит любить, а умные — слишком несносны.
Разумеется, на этих словах, чуткий читатель вспомнит известное выражение Пушкина, из письма Жуковскому (или Вяземскому?) — Поэзия, прости господи, должна быть чуточку глупа.

Тут очаровательна эта оговорочка «прости господи».
В этом смысле, чистая поэзия, похожа на определение любви в Евангелии: любовь всему верит, милосердствует, долго терпит..
А «умные»? Они вечно оглядываются, как Орфеи, на разум, обиды, эго, сомнения.
Может Поль, со своим раздутым эго, и разумом, и был тем самым «умным»? И для подлинной любви.. ему нужно было чуточку поглупеть? Опроститься, так сказать?

В один прекрасный день..  когда влюблённые расстались, к окошку Поля прилетел голубь.
Поэт открыл окно и решил покормить птицу. Но странный голубь — не стал есть хлеб, и Поль обозвал его глупой птицей.
Как и Машу… назвав её — глупой.
Так кто из нас глуп? Голубь, который не ест «хлеб насущный», или мы, люди-человеки, которые питаемся обидами и сомнениями, и не тянемся к тому - без чего умирает душа наша — к любви? К настоящей любви, шарахаясь от неё в сторону, продолжая «клевать» — обиды или сомнения, эго?

Разумеется, Поль заподозрил что-то неладное. Его сердце забилось в тревоге: а может этот голубь — сердце Машеньки?
И тут меня хорошо так принакрыло, как снегом, берёзку, в стихе Есенина.
Каждую ночь, перед сном, я вместо молитвы шепчу милое имя моего смуглого ангела, с которым я давно расстался: свою жизнь я не представляю без неё, словно душа покинула тело, словно я живу как призрак — без души: ни жив, ни мёртв. Как сказал бы Сартр — запись в дневнике: Вторник. Ничего нового. Существовал..

Перед сном, я как бы пою себе.. своей озябшей и бессмертной душе, грустную колыбельную, мечтая о том, что однажды умру и отпрошусь у Христа на небесах, покинуть эти пустые для меня, небеса, потому что там нет смуглого ангела, и попрошу у него разрешения, стать простым пегим котёнком-непоседой, и приласкаться к милым ножкам моего ангела в московском парке.

Хотите маленький трюк, почти волшебство, которое быть может снилось письмам Кафки?
Вот я написал про то, что сердце Марии стало птицей, написал про то.. что я рад был бы стать пегим котёнком, чтобы приласкаться к милым ножкам смуглого ангела.
Вроде бы пахнет розовыми единорогами и сладковатой романтикой, не так ли?
А между тем… опросите мужчин. Готовы ли они ради любимой женщины… не то что отказаться от своего эго, гордыни, надежд, статуса… да что там статуса — пола и — Вида, лишь бы быть вместе с любимой женщиной?

Знаете, каков будет результат вашего опроса? 98% безумно влюблённых мужчин и романтиков — посмеются над этим и откажутся… быть котёнком, у ног любимой, променяв всю свою жизнь и бессмертие, лишь бы проснуться вместо рая, как герой Кафки, но не жучком, а простым пегим котёнком в тёплых ножках, в постели смуглого ангела на 23 этаже, зная при этом — что любимая, так никогда и не узнает о вашей жертве, о вашей безумной любви, какая не снилась и многим поэмам и романам, и что вы умрёте хвостатым и усатым непоседой, и вас похоронят где-то в вечернем лесу под облетающим клёном, в лиловой коробочке из-под женских ботиночек чудесного 39 размера, как у Моники Беллуччи, и вы никогда не попадёте в рай, вместе с прекрасными и нормальными людьми.
Ну что, стать котёнком, у ног любимой, вам уже не кажется такой уж розовой романтикой?

Зачем мне все сокровища неба и бессмертия, о которых все так мечтают, если для меня будет выше рая… просто стать комариком в комнате любимой?
Она бы занималась любовью со своим любимым… а я бы не ревновал, я бы робко сел на её милое плечико, и… пил бы её, милую, как нектар, как амброзию боги пили на Олимпе, и в момент её блаженного стона, алая капелька её милой крови, оторвалась бы от её плеча, и воспарила в воздухе, как Будда в нирване..  словно настала невесомость в спальне смуглого ангела на 23 этаже, невесомость и счастье — как весна настали бы, словно спальня пролетает где-то в космосе, и капелька крови невесомо летала бы по спальне. Счастливая и пьяная капелька крови… целующаяся с потолком, тоже, как бы счастливым и пьяным.

А потом меня ещё раз накрыло.
Все мы восхищаемся романтизмом Тургенева, который всю жизнь любил свою милую Ви — Полину Виардо, через всю жизнь пронеся любовь к ней.
Если честно — я не понимаю такой романтики, от слова — совсем. Это мило, но не более.
Почему? Наверное потому… что Тургенев, Неся этот светоч любви, попутно, очень даже отвлекался на другие любови. На много любовей.

Так конечно, можно любить замужнюю и быть «верным» ей, хоть 300 лет. Как в той истории: и ты строгий пост держал 4 года? И ничего не ел? Совсем ничего?

• Совсем. Только воду и корешки.
• А почему у тебя рыбой пахнет? Это у тебя суп варится? И жареная форель на плите? С трюфелями??
• Ну, рыба не считается. Рыба не мясо.. А трюфели... так, корешки.

  О мой смуглый ангел… ты даже не представляешь, как я беззаветно предан тебе, неземной, верен так, как не снилось и Тургеневу.

Так и я несу свою любовь.. нет, нашу любовь, и пронесу её до конца жизни: ты останешься моей первой и.. последней любовью. Потому что таких удивительных и прекрасных женщин, как ты — нет и не будет больше.
Так вот, меня накрыла одна мысль, «тургеневская». Почти.
Только представьте, что ваш любимый человек, по которому вы томитесь в разлуке любви — умер.

Кадр из фильма Тарковского - Ностальгия.

Он стал.. голубем, как в рассказе. Или котёнком, прости господи — пегим.
Вы бы смогли жить с ним? По настоящем жить — лишь с ним, не деля любовь к нему — с людьми? Не влюбляясь в других?
У людей же модно повторять мысль, что в любви, главное — душа, а не «бренная и грешная плоть»?
Скажите честно.. вы бы смогли жить — с голубем? Забыть про секс и мечты о нормальной романтике. Не стыдились бы вы перед друзьями и родными, такой любви?

- Саша, говорят, ты снова женился? Всё же забыл своего смуглого ангела? И на ком ты женился?

• На котёнке… с удивительными глазами, чуточку разного цвета.
• Ты шутишь?
• Нет. Мы зарегистрировали наш брак в Лас Вегасе. Голубь — был подружкой невесты. Голубя звали — Марией.

  О мой смуглый ангел.. ты ведь и правда, не знаешь, как нечеловечески сильно я люблю тебя, неземную.

Боже, как не много нужно для любви!
Я не про огромного негра, с попугаем на плече. Хотя и про него тоже (пойми правильно, смуглый ангел, и не ревнуй!!).
Я уже про рассказ Одоевцевой. Поль, внутренне пережил гибель своей любимой, и вся мерзость и ложь в нём — сгинули, как осенняя листва в конце ноября. И наступила разом — весна, в его душе и судьбе, и он понял, что Та самая прекрасная Дама, это — Машенька, и с души Машеньки свеялась листва лжи (она была готова выучить наизусть все стихи своего поэта).

Вот было бы здорово, подумалось мне, если бы влюблённым, богом был бы дарован шанс… один раз умереть, чтобы любимый человек понял, как его сильно любят и что жизни себе, не представляет без второй половинки.
Моя беда в том.. что я уже один раз умирал из-за смуглого ангела. К сожалению, меня спасли, и я так и не успел стать.. голубем, пегим котёнком, комариком, этим застенчивым Дракулой спален. Да хоть простым белым носочком смуглого ангела!

Может быть тогда бы она меня вновь полюбила. Каждое утро, я бы целовал её сладкую ножку. Словно мы снова вместе и ничего не изменилось…
Моё сердце — белый носочек, с изяществом крыла ангела, вращался бы в стиральной машинке, словно в иллюминаторе космического корабля, вместе с милыми вещами моей московской красавицы.
Это был бы мой рай..
Моё сердце и так вращается в круговерти дней и ночей, без тебя, как твой носочек в иллюминаторе стиральной машинки.

Я впервые прочитала "Анну Каренину" когда училась в школе. Меня тогда поразили имена. Что за Китти? А, это Катя! А Долли что такое? Это- Даша)) Мне было интересно, как переиначили русские имена на французский манер.
А вы знаете, что значит Люка? Это оказывается Людмила))
Так вот, Людмила в романе Одоевцевой несовершеннолетняя девушка, уже взрослая, думающая о любви. У неё есть старшая сестра, которая выходит замуж за человека, которого не любит. А не любит, потому что влюблена в другого. А тот другой не хочет жениться, он только хочет секса.
Когда я брала в руки этот роман, то отчего то думала, что это будет что-то эстетическое, нравоучительное, даже пафосное. Всё- таки Одоевцева жила в эпоху серебряного века, ученица Гумилёва. И глаза мои полезли на лоб от чтения. Неожиданно.
Сцена в лицее с лесбиянками. Сексуальные удовлетворения самой себя. Конечно, роман написан хорошо и не пошло. Читать интересно. Он даже, несмотря на трагическое завершение, лёгкий. Но я никогда бы не подумала, что в то время писатели затрагивали такие темы. Может, конечно, ещё кто-то о таком писал, я просто не знаю.
Людмилу мне было искренне жаль. Любовь принесла ей разочарование и беду, встречу с плохим, подлым человеком. А старшая сестра поразила своей жестокостью и глупостью. Роман понравился. Даже как-то неожиданно. До сих пор хожу и пожимаю плечами. Одоевцева удивила))