Малое собрание сочинений

По ходу чтения мемуаров мне, как и их автору Ирине Одоевцевой хотелось восторженно крикнуть: прэлестно, просто прэлестно...)) И далее на той-же ноте продолжить с упоением читать про атмосфэру Петербурга 20-хх годов прошлого века. Восторженными глазами взирать на Николая Гумилева , при случае не забывать упомянуть, что была его лучшей ученицей.
А потом уже в статусе поэтессы рассказывать и о других участниках того круга избранных, состоящий сплошь из великих имен: О. Мандельштам , А. Ахматова , К. Чуковский , Ф. Сологуб , загадочная фигура Александра Блока ...

Первые строки мемуаров просто бальзам на душу: автор сразу говорит о том, что книга не повод рассказать о себе, а так сказать сохранить для потомков истории о тех, с кем была знакома, общалась, пересекалась в связи с общими литературными интересами. Только поэты, Петербург и время. Никакой предвзятости и перетягивания одеяла на себя. Ну как тут не порадоваться ?

Дальнейшее повествование, рассказывающее о первых шагах на литературном поприще, учеба в школе "Живое слово", где Николай Гумилев преподавал азы мастерства наряду с Кони и Лозинским вольнослушателям, знакомство и общение с учителем только укрепляли в мысли, что свежо, интересно и лишено кокетства, порой даже невольного, так свойственного большинству авторов женского пола.

Изюм из академических пайков, опасность лишиться котиковой шубки по пути с учебы домой, заваривание сушеной моркови, упоминание о том, что Петербург пока еще более менее может дышать свободно, его жителей не уплотняют бесконечно -давали пусть незначительные, но все-таки моменты, могущие почувствовать дыхание того времени, его пульс и ритм.

И вот ты читаешь, читаешь, страницы летят и в какой-то отнюдь не самый лучший момент бесконечная восторженность сначала настораживает, а потом начинает утомлять. Восторги, прорывающееся придыхание от переполняемых рассказчицу эмоций....При этом временных маркеров становится все меньше, они словно растворяются в потоке самых разнообразных историй, которые не всегда значимы важны и могут быть интересны для ощущения того времени или понимания человека, как поэта.

В конечном итоге складывается ощущение каких-то бесконечных историй, где главную роль играют известные лица, но при этом они совершенно не имеют отношения ни к творческому процессу, ни к жизни в то время. Простые перечисления, упоминания забавных моментов, особенно связанных с О. Мандельштамом , очередная история про одного, про другого, даже философские размышления Н. Гумилева тают с каждой страницей.

По сути, воспоминания напоминают сборник самых разнообразных историй без анализа и собственного отношения к происходящему. Все хорошо, добротно, порой излишне мелочно и подробно, но не трогает и не запоминается.

Сначала мне Одоевцева страшно понравилась. Начало текста – прекрасное. Одоевцева пишет, что она не будет говорить о себе, о детстве и предках, только о поэтах и времени. «Какая ласточка», – подумал я, насаживая трубу на пылесос. Я пылесошу с аудиокнигой в ушах. «Я только глаза, видевшие поэтов, только уши, слышавшие поэтов». «Святая», – думал я, включая шнур в розетку. И вот ковровая пыль летит в мешок, а я слушаю про школу «Живое слово», где в 1919 году преподавали Кони, Лозинский, Луначарский. Про первую лекцию Гумилева, который от страха не спал неделю. Мне кажется, что Одоевцева пишет идеальные мемуары: для широкого круга читателей, выбирая правильную интонацию. Без попытки свести счеты, без пафоса, хорошо и просто. Она – репортер с места значимых для культуры событий, обладающий феноменальной памятью и поэтической чуткостью к детали. Что может быть лучше?!

Мое восхищение только росло, когда я слушал Одоевцеву пару раз ночью в такси, глядя на зеленые трубы у Рязанского проспекта и на горящий вывесками Ленинский проспект. Темный пореволюционный Петроград подсвечивался огнями московских эстакад, мостов и развязок, а стихотворные строчки мешались с музыкой «Милицейской волны». Гумилев в верблюжьей своей шапке дарит Одоевцевой луну, а таксист просит – без сдачи. «Вы сегодня первый у меня, – говорит, – простите уж». Я шарю в темноте по карманам и думаю: «Какие они все живые: и таксист и Гумилев, и Петроград и Рязанка». Спасибо Одоевцевой.

Разочарование пришло в Сбербанке. Только вчера моя карточка исправно работала, а сегодня «истекла». Я бегом в банк. Таких, как я, оказалось немало. Я сел напортив табло, чтоб не прозевать очередь, надвинул шапку, накрылся рюкзаком, включил плеер… и тут Одоевцева начала меня бесить. Неожиданно куда-то делась вся ее хваленая скромность. К середине книги неожиданно выясняется, что она – солнце русской поэзии. И все от нее без ума. Гумилев не может провести без нее и дня, Чуковский умоляет дать балладу для своего сборника, Лозинский требует «на сцену», Георгий Иванов – влюблен, Мандельштам – в восхищении, даже Блок как-то «по-особенному» смотрит в сторону нашей героини. Но не только самодовольство Одоевцевой начало меня напрягать в храме вкладов и кредитов. Я вдруг понял глубокую ущербность ее метода.

«На берегах Невы» – не художественная литература, в этом тексте нет какой-то фабулы, развития сюжета, нет рефлексии. Никакой. Только прыжки: туда, сюда. Одоевцева написала серию милых анекдотов о поэтах. Пробежалась водомеркой по жизни, пообщалась со знаменитостями. И оказалось, что забавные истории о великих людях, отлично написанные, отлично прочитанные – просто утомляют. Думаешь, ну вот, очередной анекдот про непоседу Мандельштама, очередная история про оригинала Гумилева. Сто двадцать пятый литературный анекдот – невозможно!

Одоевцева всю книгу называет себя «ученицей» Гумилева. Она и напоминает ученицу, типичную университетскую отличницу: примерное поведение, память, все знает, все рассказала, отчеканила.
– А вы сами что об этом всем думаете?
– Ничего! – говорит удивленно. – Я же вам все рассказала.
– Это правда, – приходится признать, – все рассказала. Пять.
Хорошей наблюдательнице, коллекционеру анекдотов про поэтов Одоевцевой, ничего кроме пятерки поставить нельзя.

У этой книги нет ни одной рецензии, хотя она определенно заслуживает хоть одну, хоть самую крошечную.

А сейчас я объясню, почему.

Сюжет этой книги - цепь небольших зарисовок из жизни юной девушки Люки, которой вот уже исполнилось четырнадцать, и она готова вступить на порог взрослой жизни, если только ее туда пустят. Она живет во Франции с мамой и старшей сестрой Верой. Люка, Вера и мама - эмигранты из России. Когда-то отца Люки расстреляли, и она порой тоскует по родине. А еще, как многие четырнадцатилетние девушки, она таит наивную влюбленность во взрослого мужчину - кавалера своей сестры по имени Арсений Николаевич. Иногда Люка видит ангела смерти Азраила, который отчего-то похож на Арсения Николаевича.

Эта книга написана легким, сочным, превосходным языком, который звенит, будто воскресный колокольчик. И в то же время повествование насыщенное и чувственное: физические ощущения и ментальные состояния у Одоевцевой описаны удивительными метафорами, которые неожиданно кажутся достоверными и точными. Нельзя обойти и настойчивый, голодный интерес главной героини к смерти: он порождает тот загадочный, иллюзорный и манящий мрак, без которого эта книга была бы всего лишь сахарным хрустальным леденцом для перезревших институток. Есть в книге и чарующий эротизм - но он так восторжен, так невинен, что мне даже было неудобно употребить слово "эротизм" в этой рецензии. Почему-то в отношении этой книги хочется избежать всех слов, которые по факту должны в ней присутствовать, но навевают мысли об учебнике ОБЖ за девятый класс - начиная от вполне безобидного "подросток" и заканчивая всем остальным. Может быть, это потому, что даже все альковное происходящее Одоевцева выписывает крошечными деталями, полунамеками - но так, что это бросается в глаза. Если бы слова могли останавливать и хватать за плечи, то я бы сказала, что именно это они и делают.

Эта книга - чистая эстетика. Она лишена как нравственной тягомотины, так и слащаво-самодовольного пресыщенного гедонизма. В ней нет топчущегося на одном месте вселенского разочарования готики или восторженного трепета юного сердца, которое на весь мир смотрит, как на новые ворота. Эту книгу можно было бы назвать идеальной, но после нее идеал кажется чем-то тупым и омертвевшим. Ее красота - в той малой частичке, из которой состоит ее несовершенство.

Любите ли вы серебряный век? Санкт-Петербург? Если любите - то эта книга будет подарком-откровением. Если не определились с чувствами, то непременно полюбите и то, и то. Поймете и полюбите.

Мне всегда казалось, что серебряный век с его поэзией, это что-то камерное, искусственное. Будто наши люди, а будто и не наши. Будто сами создали свой мир, где изъясняются рифмами наедине и когда соберутся вместе, влюбляются, любят, разбивают друг другу сердца. Всем этим вдохновляются и снова рифмы, влюбленности, разбитые сердца. Потом меняются местами и снова…

Какой я теперь имею вывод прочитав воспоминания одного из них? Все так и было. И это так волшебно, так не по-настоящему. И невероятно красиво. Настолько, что спустя сто лет доносится своим терпким, но цветочным ароматом, чувствами, смыслом. Сколько прекрасных слов…

…от недобитых буржуев. Которых непременно добьют. Потому что это другие люди, не такие как мы. Они были воспитаны в другой России. Все дворяне или разночинцы. То есть люди образованные, знающие языки, философию. Имеющие род и заслуги. Не имеющие необходимости работать, но имеющие необходимость творить, выражать себя и выплескивать рифмами. Люди, привыкшие к достойному образу жизни из поколения в поколение, голодают, носят рваные валенки, бабьи шапки, перевязанные рваной шалью. И лишь изредка выдают саркастические четверостишия по этому поводу.
- Что сегодня, гражданин,
На обед?
Прикреплялись, гражданин,
Или нет?

• Я сегодня, гражданин,

Остальное про чувства, красивые мелочи и поступки, не избитыми словами. Ах, сколько слов… Не имеет смысла приводить здесь ни одного.

Гумилев, Белый, Мандельштам, Блок. Ахматова.

Не ошибусь, если скажу что главный герой этой книги - Николай Гумилев. Не автор - Ирина Одоевцева. Она чересчур скромна и хорошо воспитана что бы писать о себе. О себе лишь мимоходом, о других подробно и от этого опять сожаление какую культуру воспитания барышень мы потеряли! Фантастическое отношение к людям, к наставнику. Который, между прочим, ее любил. Наставником ее был Николай Гумилев.

Удивительная барышня. Удивительный учитель, джентельмен. Удивительная история отношений, которая держала меня две трети повествования. Неужели она не видит как он горит, как умиляется, как дорожит, как делится всем что знает, как хвастает, неужели она не понимает? Неужели ей не лестно? Не любопытно? Нет. Она хорошо воспитана, она ничем себя не выдает, а я судя по всему - дурно, выдаю с головой себя своими вопросами. А может, это не я дурно воспитана? А время такое, с такими человеческими отношениями, в которых вымерли целые разновидности их, обрекая нас на примитивные. Почему? Потому что в свое время их все-таки добили, этих буржуев и вытравили в нас корни т е х возвышенных отношений, когда возможно так любить, что ничего не желать от объекта любви, кроме его благополучия. Жаль…

С небольшого изящного романа «Ангел смерти» началось мое знакомство с творчеством Ирины Одоевцевой, любимой ученицы Гумилева, которой восхищались Горький, Чуковский и даже Лев Троцкий. 

Это история о девочке-подростке, русской эмигрантке по имени Люка, живущей во Франции конца 1920-х годов, еще не расставшейся с детством, но догадывающейся о том, что ждет впереди, история ее души, ее противоречивых желаний и мыслей. 

В своем романе автор раскрывает всю трагедию судьбы русского дворянства в эмиграции. И на фоне масштабных исторических событий прошлого и утраты родины показывает нам мучительное взросление главной героини.

«Ангел смерти» – история, поражающая своей красотой, откровенностью, жестокостью и обманчивостью. 

Когда начинаешь читать первые главы, кажется, что перед тобой произведение Марселя Пруста: автор плавно и изящно погружает читателя в чувства главной героини, с нежностью описывает первые любовные переживания и щемящую сердце тоску по утраченным временам, показывает хрупкость детских воспоминаний о России и переход к взрослой жизни. В голове всплывают образы из романа «В поисках утраченного времени» и невольно начинаешь сравнивать творение нашей соотечественницы с шедевром французского писателя.

Но со временем, погружаясь дальше в текст, замечаешь – здесь пробивается что-то демоническое, темное, оно обволакивает разум главной героини, уводит в дебри безумия и питает странные фантазии. А по мере взросления девочки изменяется и стиль повествования – он становится колким, откровенным, но не теряет красоту. Мы ощущаем одиночество Люки, ее тоску и брошенность. Но так ли это, одинока ли главная героиня? Автор то и дело играет с читателем, создавая неожиданные сюжетные повороты.

Это роман-игра, пазл, который соберётся в удивительную картину к концу повествования.

Ночью, мне снилась румынка.
Просто сон, просто снилась румынка. Возможно, я был румыном: а может болгарином: а какая разница? - сказал бы Витя Сухоруков, из фильма — Брат 2.
Я не шучу, и мне чуточку страшно. Я привык, что мне каждую ночь снится мой смуглый ангел, с которым я расстался.
Но на этот раз мне снилась румынка. Я даже не сразу понял, что мне снился рассказ Ирины Одоевцевой, который я ещё не читал.

Проснулся с лёгким стыдом, похожим на вкус мятной конфеты из детства, словно после маленького и невинного преступления, (тоже, из детства), и прошептал: Ирина, опять ты?
И мой сон, словно прекрасная смуглая женщина, с мятным тёплым дыханием, нежно поцеловала меня и обняла и я на миг погрузился в сон… погрузился в румынку, и всё нежно смешалось: мой смуглый ангел — был румынкой, я — был Витей Сухоруковым, потом я был Ириной Салтыковой, потом я вскрикнул во сне и превратился в улыбающегося Серёжу Бодрова, потом в смуглого ангела… с дробовиком: он ласково приставил его к голове моей и сказал с улыбкой: прости, Саш, будильника не было.

Тут снова заиграл будильник, пригласив мою руку на вальс (я каждое утро просыпаюсь под «Грёзы любви» Ференца Листа).
Я окончательно проснулся. Ощупал себя, полузакрытыми руками, глазами: лысины нет.. я не Витя Сухоруков. Трогаю грудь: груди нет. Это отрадно, да что там — здорово! Значит, я не Ирина Салтыкова.
Потом я улыбнулся, словно моя улыбка потянулась, как кошка, или женщина в одинокой и большой постели: я подумал так: грустно было бы, если бы я был женщиной и утром потрогал свою грудь, и там… тишина, какая бывает в телефоне, когда ждёшь любимую, ждёшь вместе с цветами, с очаровательным клёном за окном, вон с тем дворником с метлой… как странно. Дворник похож на Витю Сухорукова.

Странная мысль: вот бы мне на грудь дозвонился мой смуглый ангел! И происходит чудо: мне звонит смуглый ангел, и моя грудь нежно растёт, и это так же чудесно, как в детстве, вид теста, с грацией рецидивиста, озорно убегающего из кастрюли: мне всегда хотелось убежать вместе с ним..
И тут я понимаю, что снова заснул. И в такой счастливый миг! Когда мне на грудь дозвонился мой смуглый ангел!
Интересно, что он хотел сказать?

• Саша… откуда у тебя такая роскошная грудь? Тебе.. снилась Ирина Салтыкова? Или снова, Ириночка Одоевцева?

  Странная штука. Уже не в первый раз замечаю, что выбирать книги, мне помогает — сон.

А тут.. Ирина Одоевцева. У меня с ней странные отношения. Чуточку телепатические.
Например, в рассказе, как бы между прочим, вскользь, упоминаются рыжие ботинки, которые купил себе главный герой: они ему очень нравились. В таких можно пойти в хорошее кафе, в театр.
Всё. Всего одна строчка с этими ботинками. Я точно знаю, что не то что у большинства читателей, но.. ни у одного нормального читателя, не возникнет «рикошетом», побочного образа в голове, как у меня, при этом.
А образ возник странный, мимолётный: оранжевые ботинки..  словно цвет опавшей листвы. Словно герой идёт по осенней опавшей листве и мечтает о чём-то, о любви, мечтает..

И что же вы думаете? В середине рассказа, гг снится сон: он уже не в Париже, а в России милой, идёт по осеннему кладбищу, по жёлтой листве…  ему навстречу идёт — старушка. Незнакомая старушка, но глаза у неё.. кого-то напоминают: румыночку одну, из варьете. И тут наш герой вскрикивает и просыпается.
Странный сон.
Мне иногда снятся такие сны: стою я в парке, жду смуглого ангела, с букетом роз. Давно уже жду. Неделю, две, месяц. Уже оброс весь, как сасквоч и холодно стало: осень наступила.
Розы тихо облетают в руке.. у груди. Словно сердце моё облетает.

И вдруг, моего плеча кто-то нежно касается. Я радостно оборачиваюсь и.. вижу, что это не мой смуглый ангел, но — веточка клёна. И вдруг она говорит мне: Саша.. ты не узнал меня? Это я! Твой смуглый ангел!
Я в разлуке с тобой изменилась. Я от грусти и тоски по тебе, изменилась. Сначала я была травкой.. я шелестела рядом с тобой, но ты меня не замечал, потом я прилетела к тебе ласточкой, как на картине Брейгеля и кружила над тобой, но ты мне улыбался и не замечал. Потом я умерла от тоски по тебе и превратилась.. в клён, роскошный алый клён: тебе ведь нравилось моё алое платье, когда я была женщиной?

Во сне я дарил алые розы — ласково шелестящему клёну, целовал его, под смех детворы и улыбки влюблённых парочек, и, обняв его, тихо плакал и просыпался в слезах и с именем смуглого ангела на устах: мой кленовый ангел… я так тебя люблю. Будь хоть клёном, хоть травкой, ласточкой.. только будь со мной, не покидай меня! хочешь.. я тоже стану клёном?
Или опавшим листом..

Странный рассказ написала Одоевцева.
Не покидает впечатление, что она пишет о заколдованных людях, о заколдованной жизни. И сердце человека томится, в ожидании, что их расколдует кто-то, или что-то.
Любовь?
Жил на свете… нет, не рыцарь бедный, как у Пушкина. Жил в эмиграции, обычный бедный и одинокий человечек: Михновский.

Служил он на заводе Рено, и жизнь его была так пуста, что однажды, со скуки, он купил на вечерней набережной, потрёпанный томик Флобера — Мадам Бовари, и по вечерам, приходя с постылой работы, стал по две странички в день, переводить Флобера, на русский.
Почти бессмысленный труд, не так ли? Ведь Флобер переведён. И лучше чем он смог бы перевести.
Но тот, кто жил в аду, или одиночестве тотальном, тот знает: что бы не сойти с ума, нужно хоть что-то делать, нужно как-то разграничить пустоту и время, разделив их друг от друга «верстовыми столбами надежды» (ух, только что выдумал этот термин. А в нём что-то есть. Если бы это выдумал Сартр или Бальзак, то этот образ даже похвалили бы, или мило улыбнулись ему).

Однажды, от скуки, я переводил Пушкина — на немецкий. Потом на французский, с немецкого, потом на испанский, с французского. Потом.. снова на русский.
И в итоге получался чудовищный и словно бы раненый стих Пушкина, но с прекрасными голубыми глазами: я словно бы смотрелся в зеркало своей жизни.
Мне думалось: я словно живу не своей жизнью. У меня есть зачатки таланта к поэзии, у меня есть прекрасные зачатки быть отцом и чудесным мужем, я мог бы сделать самой счастливой женщиной на земле — смуглого ангела.
Но что то пошло не так.. словно мою жизнь, чудовищно перевели, какой то грустный аутист-ребёнок, изнывая от одиночества, перевёл мою жизнь.

Мне безумно нравится, как по шопеновски тонко, Одоевцева играет на символах, струнах других литературных текстов.
Так Ференц Лист, изумительно играл Шопена, играл так, словно это новые, непрочитанные сны Шопена, с его новыми правками, райскими, правками.
Как мне кажется, Одоевцева изумительно и тонко срифмовала ноты Мадам Бовари, и.. «Шинель» Гоголя.
Один раз, в рассказе даже промелькнёт робкий призрак «шинели», под видом — пальто (заметьте, с чудесной жёлтой подкладкой.

Тема жёлтого цвета — сквозная и важнейшая в рассказе. Как Нить Ариадны: эта нота нежно проступит и в жёлтых чулочках загадочной румынки, и в конце… в её лице, как бы увядшем, утреннем: женщины часто боятся предстать утром, без макияжа, перед мужчинами, особенно, с которыми только что познакомились. Для них это даже более интимно, чем обнажённая часть нежного тела: в утреннем лице, без макияжа, словно бы на миг обнажается и душа женщины и её боль и воспоминания и даже.. даже — грядущее, ибо по утрам женщина словно бы старится на несколько лет: готов ли мужчина поцеловать.. обнажённое и озябшее грядущее женщины? Поцеловать так же нежно, как он целует милые колени женщины, её грудь?
Ах, мужчины.. если бы вы только знали...).

Жизнь Михновского была так пуста, что он перед сном говорил себе: а что дальше? Ну закончу я перевод Бовари? А что дальше? Смерть? Ах.. умереть я успею. Мы ещё повоюем.
Надеюсь мой психотерапевт не читает меня. Это ведь нормально… переписывать от руки, с телефона, письма смуглого ангела, с которым расстался?
Запечатывать в конверт, надписывать на конверте: Италия, Акапулько, Мадагаскар, Пуэрто Рико…  и опускать утром в свой почтовый ящик.

А вечером, измождённым возвращаясь домой, открывать этот ящик, словно филиал нарниева шкафчика, в моём одиноком подъезде в глубинке России и замирать от нежности, читая ласковое письмо от смуглого ангела, из Акапулько.
Кстати… вам нравятся детективы? Расследования очаровательные и уточнённые?
У меня всегда один вопрос: почему? Почему, те, кто любит детективы, кто так грациозно угадывает — убийцу, или финал истории, читая обычный роман или рассказ — не менее грациозно, как лунатики, идущие к холодильнику, ночью, проходят мимо тайных подсказок в романах и рассказах, которые не являются детективами?

Приведу пример: как думаете, сколько читателей, грациозно пройдут к холодильнику… то есть, пройдут мимо, вот такой обычной вроде бы обмолвки нашего героя: мы ещё повоюем.
С одной стороны, чтение, превратится в муку, если мы будем присматриваться ко всему: так можно превратится в параноика чтения. Или гуглить всё и вся. Это гибель искусства.
С другой стороны, хорошее чтение, как и поход в оперу, как бы предполагает, что у вас должен быть определённый запас знаний: в идеале, не только вы должны хорошо читать хорошее произведение, но и оно — должно хорошо читать вас: вы как бы становитесь единым целым, единой мелодией красоты и боли.

• Саша, ты что там опять кричишь, словно молотком по пальцу попал? Опять Достоевского читаешь?
• Да, любимая…

  Так вот. Образованный читатель помнит, что это слово — «мы ещё повоюем», из стихотворения в прозе — Тургенева.

Но.. странное дело: он вроде бы не испытывает счастья.
В чём же дело? Чего то не хватает? Ах, ну да.. любви! Куда же без неё.. проклятой.
Его друг Орлов, ведёт его в театр, и там.. на сцене он видит  — румынку. Она танцует в красном платье: сам пожар, пожар любви! В котором и огонь и человек — одно целое.
Беда в том.. что Михновского это не волнует. Румынка кажется ему нелепой. И движения у неё.. какие то — птичьи.
Ей бросают алые розы на сцену. Кто то свистит и шепчет за плечами Михновского: шпионка!

Но как часто бывает в любви.. первое негативное впечатление, скрывает как раз глубокое чувство, которое просто прикрывает рану, негативным впечатлением.
Так иногда бывает — «от обратного», когда мы злимся на уже любимого человека, обижаемся на него за что то, гневаемся, и даже думаем, что — разлюбили. А на самом деле.. просто наша душа сроднилась с его душой и мы стали — «одним», и боимся этого. Когда мы в тайне, корим себя, обзываем себя, ругаем и.. распинаем даже, мы же не думаем, что мы перестали себя любить?

После этого вечера, Михновскому и приснился тот странный сон, где он гулял по русскому кладбищу, по осенним листьям, и к нему подошла старушка.. у которой были глаза той самой румыночки.
Понятное дело: влюбился!
Бовари ты моя Бовари.. (тональность: Шаганэ ты моя Шаганэ..). Он словно бы женат — на жизни, постылой. И хотел вырваться, изменить ей.. с другой. «иностранкой» (тончайшая тема — кто мы, в своей жизни и любви? Мы на родине, или эмигранты? Почему даже в уютных отношениях, нам порой кажется.. что мы словно эмигранты и мы Вне своей настоящей Родины?).

Михновский, как и положено мужчине — «добыл мамонта». На современном языке это значит: добыл адрес любимой женщины.
Пришёл к ней, с цветами… и, о чудо: она словно бы ждала его! Ласково приняла..
Но есть одно Но. В любви всегда есть это противное Но, как камушек в ботиночке, мешающего во время прогулки.
Возле камина.. стоит мужчина. Красивый. Тот самый, который бросил розы на сцену.
Он её хорошо знает.

Конец рассказа, многих оставит в недоумении. Так я в школе, однажды, в вечернюю смену, первую свою вечернюю смену, маленький ещё был, проехал свою остановку, выхожу — всё другое. Словно другой город. Другие дома, деревья. Негр прошёл мимо в сумерках.
Я даже перепугался: ну не в Африку же я проехал!! Где я?!! боже, как я тогда испугался!

• Саша, где ты был, дурачок!! Мы искали тебя целую неделю!!
• Я.. в Африке был, мама. Прости. Я проехал остановку. Замечтался…
• Ах, опять о своей смуглой девочке, с глазами, чуточку разного цвета?

  Я даже сам не понял финал рассказа. Лишь через две секунды меня осенило. Точнее, я допил вино в бокале, а потом меня осенило. Или наоборот.. не помню.

И что сие значит — недоумеват читатель, отпив последний глоток вина?
На этом рассказ обрывается. И меня осенило.. а может это не просто румыночка? Может не просто так ей кричали  — шпионка? И не просто так ему снился сон, про Россию, осень, и старушку на кладбище, у которой были глаза.. знакомые глаза?
Может когда-то давно, в России, он был знаком с ней и не узнал её теперь? Когда женщина стареет и увядает.. мужчины — перестают любить женщин, а некоторые мужчины — забывают, что знали когда-то этих женщин.

Может та старушка из сна.. была мама этой «румыночки»?
Страшно это.. не узнать свою любовь. Свою жизнь.
Это ведь ад: он не сумел «перевести» с иностранного, память о любимой, или о друге своём.
И теперь обречён переводить Бовари.
Я не шучу. Я искренне верю, что метафизическом плане, тот, кто отрекается от любви или забывает любимого человека, совершает грех, много тяжелее, чем грех убийства, и в аду для таких людей, как герой рассказа Одоевцевой, уготовано особое место.

Мне это напомнило интересный и тонкий фильм, который я недавно посмотрел: Балкон с видом на море (2010).
Жил себе мужчина, в счастливом браке, дети..
Но однажды, он встречает на улице — женщину. И его сердце вздрагивает: он был влюблён в неё, в детстве.
Но потом они расстались, их разлучили, и ходили слухи, что она в детстве — погибла.
Они стали снова встречаться.
И лишь потом он узнал.. что это — другая женщина. Но.. не совсем, другая.

Она почему то знала многое, о его детстве.
Дело в том, что она тоже жила в «его детстве», она была неприметной девочкой, смугленькой, с каштановыми волосами: она была влюблена в него, милого непоседу, а он любил другую девочку.
Это тоже, похоже на ад любви: выдавать себя за другую.. словно бы «переведя» её, на язык своей жизни, своего тела.. и знать, мучительно знать, что любимый лаская тебя… как бы ласкает другую.

Да, я надеюсь, меня не читает мой психотерапевт, который меня спросил недавно: Саша.. а почему ты сменил причёску? Стиль одежды?
Что мне нужно было ответить?

• Венера Кирилловна, я хочу быть.. румыном?

Другой вопрос: а что.. возле колен смуглого ангела, делает столетняя старушка? И Махатма Ганди!
У меня теперь причёска, как у возлюбленного, моего смуглого ангела, я бреюсь как он, одеваюсь. Я пытаюсь.. улыбаться, как он. Я даже нашёл духи, как у него: потому что им дышит мой смуглый ангел!
И мне нежно мерещится.. что когда смуглый ангел целует своего возлюбленного, он как бы чуточку целует и меня.
Интересно.. если мой смуглый ангел прочтёт этот текст, то… целуя своего возлюбленного, ночью, он краешком сердца, будет думать о том.. что как бы целует теперь и меня, так похожего на её любимого?

p.s. Сегодня меня поцеловал голубь.
Не ревнуй, мой смуглый ангел. И нет, я не сошёл с ума. Просто я шёл по улице и как обычно мечтал о тебе, и вдруг, стайка голубей, рядом, взлетела с травки и метнулась ко мне.
Я всегда боюсь этого. Мне это напоминает любовь: малейшее движение твоё, руки ли, лица, сердца, плеча.. может ранить или тебя, или — птицу невинную.
И потому я замер на месте, как лунатик на оживлённой трассе, втянув голову в плечи, а душу — в пятки, или в моём случае - в попу (сжал ягодички), словно странная черепашка шрёдингера, и крыло голубя коснулось моих губ: всего секунду назад, эти губы бредили смуглым ангелом..
Разве это не чудо? Разве это не знак?
Когда читаю Одоевцеву, всегда происходит что-то мистическое.

давно мечтала прочитывать книги автора, в первую очередь И. Одоевцева - На берегах Сены . Как же - первая волна эмиграции! Революция, Гражданская война, а они бедные-несчастные, в эмиграции... Но в тот момент времени в библиотеке про Париж книги не было. Не беда, мне ж главное букву О закрыть!
Скажу сразу - книга мне не понравилась. Не совсем фу-фу, но где-то близко. Почему? Отвечаю:

• 300+ страниц про Гумилева - это борщ! Не, хороший поэт, но не любимый. Если вы его поклонник - однозначно читать!
• мало временных ориентиров, за которые можно зацепится, выстраивая логическую цепь событий
• очень мало самой Одоевцевой. Гумилев, Гумилев, чутка Блока, щепотка других поэтов, а где же сама главная героиня? В этот период в её жизни тоже значимые события происходили
• часто события не то, чтобы мало связаны с собой, но они далеко не каждый раз идут в хронологической последовательности.

Если бы я жил в Париже 20-х годов прошлого века, я бы купил роскошный букет алых роз, и, придя домой к Ирине Одоевцевой, подарил бы ей, и поцеловал бы её лавандовую, лёгкую ладошку.
Она улыбнулась бы мне, поблагодарила, и.. ласково закрыла бы дверь, как это умеют делать только женщины, словно бы дверь, перед тем как окончательно закрыться, когда остался лишь маленький чеширский проём, в котором, словно пушкинская осень, сквозит сама душа женщины, на миг ставшая её бледно-синим платьем (в японском стиле); дверь - нежно медлит, словно бы с мечтательной и улыбчивой грустью — щурится, совсем по-женски..

Дверь закрылась и я остался в озябшем сумраке коридора. Один, словно этот коридор - символ моей жизни. Я опустился бы на пол, облокотившись спиной на дверь, нежно-малинового цвета, как зимняя, утренняя заря над Москвой, достал бы револьвер и фотографию смуглого, московского ангела, и..  поцеловал бы фотографию, да и револьвер, чего уж там; приложил бы фотографию к сердцу, а затем приставил бы револьвер к фото, к груди.

В коридоре раздался бы одинокий выстрел. Открылась бы дверь, вскрикнула бы женщина в сизом платье: сизое платье бы — вскрикнуло.. и алые розы, дождём, пролились бы на меня, вместе с фотографией смуглого ангела, лежащего на полу, как любовники, ибо Ирина ещё не успела бы поставить розы, в вазу.
Какие мысли были бы у меня перед тем как выстрелить себе в грудь?

Господи.. что я тут делаю? В Париже 20-х годов? В богом забытом отеле, перед дверью Ирины Одоевцевой? Я ведь люблю смуглого ангела и не представляю жизни без него… Почему я не в Москве, где сейчас болеет моя любимая? Или… чтобы хоть как-то ослабить боль разлуки со смуглым ангелом, я оказался тут, в 20-х годах, в Париже, подальше от России? Когда ещё не родился не то что смуглый ангел, но даже и мама её и бабушка..
Так ведь тосковать чуточку легче, по любимому, если он.. даже ещё и не родился?
Моей любимой ещё не было.. кем она была в 20-х годах прошлого века? Травкой? Апрельским дождём? Ласточкой в Париже?

Ну не убивают же себя парни, из-за ласточки на заре или.. травки, прости господи?
Но мы то в России живём. А значит.. убивают, если любят по-настоящему.
Оставить посмертную записку? — Мне сердце разбила — Травка. Она же.. ласточка, она же… Анна Ифедоренко, она же, Элла Коцнельбоген… что-то я поплыл слегка: это же из фильма Место встречи изменить нельзя?

А что подумает Одоевцева? А французская жандармерия? Наверно подумает: эти русские опять сходят с ума и стреляются, без причины. То из-за женщины, то из-за красоты картины в Лувре: Уотерхаус — Северный ветер, потому что девушка там, удивительно похожа на таинственного московского, смуглого ангела, то вот, теперь.. из-за Травки и ласточки, прости господи.
А что подумает муж Ирины Одоевцевой, поэт Георгий ИвАнов? Возле их квартиры застрелился молодой человек.. из-за Травки, но у него на груди простреленное фото женщины в зелёной футболочке, и он зачем-то принёс букет алых роз?
Боже.. какая путаница! И Эркюль Пуаро не расследует это дело!

Как вы поняли, ничего этого в рассказе нет. Может и к лучшему.
Удивительно театральный рассказ, который начинается, как тихое сияние лимба: в богом забытом ресторанчике в Париже, за столиком сидит бородатый мужчина и лопает борщ с кашей. Надеюсь — не вместе, иначе это и правда похоже на лимб, по крайней мере, гастрономический.
Ест и вздыхает, как и положено на берегах Стикса: ах, Жозетка.. где ты, милая? Вот бы ты была здесь..

Как и положено, на берегах Стикса, это имя и стон, слышит кто-то ещё: шофёр за соседним столиком, с виду, благородный молодой человек, который кушает пирожное.
Мне хочется думать, что это — ангел. Или вы думаете, что ангелы не лопают пирожное? Мой смуглый ангел, ты любишь лопать.. есть, пирожное? Как у тебя получается сохранить твои роскошные формы, которым позавидовала бы и Моника Беллуччи?
Твоя улыбка мне ласково кивает, словно девушка в очаровательной розовой шляпке на картине Моне.
И тут начинается милая русская путаница, похожая на подвыпившее эхо в аду, когда сказанное слово — гуляет вместе с эхом, в обнимочку, как любовники: на берегу Стикса.

У бородатого и большого мужчины, который ел борщ, просто вырвалось слово, из прошлого: Жозетка.. и с него началась судьба, в этом богом забытом ресторанчике: когда начинается любовь, всегда начинается и новая судьба, словно рождается новый человек.
Наверно, потому нам и так невыносимо больно, даже больнее чем смерть, когда любовь умирает или любимый уходит от нас: словно бы умирает Человек, только невидимый, но он гораздо больше того «человека», за которого почему-то так цепляются мораль и религия: видимый человек, телесный человек.. а гибель в муках, исполинского человека, ростом — с осеннее дерево, пятиэтажный дом, или даже с улицу в ночных огнях — почему то никто не замечает. Странно..

Имя — Жозетка, сорвавшееся с уст бородатого мужчины, услышали два человека, в ресторане, и странно отреагировали на него.. как и положено теням на берегу Стикса: это имя, — они пока ещё не знают об этом, — тайно связало их. Спутало их судьбы.. а может, и распутало.
Вам знакомо это «посмертное» ощущение, когда, расставшись с любимым человеком, уже давно, вы на улице вдруг слышите его милое имя… — пусть даже в другом городе! — и как нежная и преданная тень в Аиде, вы трепетно оборачиваетесь, словно имя любимого — это ваша душа. Так ветка за окном качнулась от ветра, а тень на стене, покорно отозвалась на этот ветер, как бы погладив стену, словно грустный ребёнок в одиночестве.

О мой смуглый ангел.. так я порой слышу на улице твоё милое имя и оборачиваюсь на него — сердцем, судьбой, с улыбкой лунатика на карнизе.
Вспоминаешь ли ты моё имя, хотя бы иногда? По воле судьбы..  с твоих милых губ часто срывается моё имя, пусть ты зовёшь и не меня: интересная путаница и игра рока, правда? Словно нам положено было жить вместе и моё имя должно было быть нежно срифмовано с твоими губами.

В ресторанчике, за столиком, это имя услышала одна девушка (не смуглого ангела, а — Жозетки).
Нервно поправила потёртые тёмные перчатки, вздрогнула, вздохнула и встала из-за столика.
Кто эта Жозетка? Не обознались ли эти люди, услышавшие её имя?
Оказывается, была такая артистка в Питере, до революции.
Бородатый мужчина был в неё влюблён, и дал ей 40 000 долларов, чтобы она перевезла их через границу: спасти от революции.
Как тут не вздыхать о Жозетке? Впрочем, быть может он её любил..
А почему женщина за соседним столиком, так вздрогнула от этого имени?

В своё время, в Москве, она повела своего мужа, на представление: в «Аквариум» (так назывался театр. И тут, как я понимаю, тихо звучит вечная тема Одоевцевой — Золотая рыбка: Жозетка была — рыжей), в котором выступала знаменитая Жозетка. Обнажённая душа и тело.. в перьях.
Девушка — Таня, не поняла всеобщего восторга, перед ней и прошептала мужу: вот уродик. И почему ею так восхищаются? Ты согласен?

• Угу..

  Когда мужчина вот так по коровьи соглашается, значит — он размечтался и его сердце взяли на привязь и уводят: сердце пустило слюну и потеряло способность к человеческой речи, словно бы душа таинственно отброшена в эволюции на 40 000 лет, во времена неандертальцев и прочей пушистой живности.

А когда любимый ушёл, как это часто бывает — мы вдруг понимаем, что большая часть нас самих — чеширски испарилась, и что мы без любимого — как без крыльев — никто, почти «мыслящая травка», как сказал бы Паскаль, слегка удивившись: Саша, точно — Травка?

• Точно, Блез, верь мне.

Ну хорошо. Я готов взять тяжёлый транспарант из рук какого-нибудь милого психолога и подержать его, пугливо оглядываясь, словно я стою голый и совершаю преступление: не увидели бы друзья..
В этом утверждении есть доля правды, но с одним но: если дело идёт не о Той самой любви.
Чаще всего, любовь — не Та самая, и расставшись, человек может переболеть, и жить дальше, любить, дальше, другого, и надо помочь ему понять, что он — не ничто.

Но ели.. это Та самая любовь? Тут психологи… похожи на милых неандертальцев, которые впервые увидели самолёт, или на учёных, которые увидели — чудо: живого неандертальца, на футбольных трибунах: учёный и неандерталец робко оглядываются друг на друга, и понимают.. что они — братья.
Если речь о Той самой любви, то тут не поможет ни психолог, ни учёный, ни бог: всё равно что вырвать сердце и сказать человеку — живи! Мы научим тебя жить без сердца! По научному!

Таня пыталась жить «по научному…» но всё равно, как-то нечаянно, как и положено в любви — превратилась в Тень на берегу Стикса.
Она по вечерам ждала у подъезда Жозетки, своего милого Серёжу, чтобы просто увидеть его..
О мой смуглый ангел.. знаешь ли ты, как я часто, пусть и мысленно, стою у твоего подъезда и провожаю тебя и встречаю.. то в образе пегого котёнка, то травки, то снега, целующего твои милые плечи?

Мне кажется, что я так часто мысленно бываю у твоего подъезда, чаще чем у своего, чаще — чем я ощущаю, эту постылую жизнь без тебя, и когда я умру.. я просто стану снегом у твоего подъезда или травкой или.. смешным пегим котёнком, приласкающегося однажды к твоей милой ноге: зачем мне рай и загробная жизнь? Мне бы просто видеть тебя.. и ласкаться к твоим милым ногам.. котёнком, листвой осенней, не важно.

Одоевцева пронзительно пишет: Таня, робко и тихо выкрикнула имя любимого… и это было похоже на то, как однажды (это впечатление родилось в душе благородного шофёра, который был в ресторанчике и.. влюбился в Таню), в госпитале, умирающий, тихо просил — воды.
Лучше и не скажешь.. кто любил хоть раз, знает, что именно так и вышёптывается имя любимого.. и не важно, когда мы одни, или когда.. молим нас не бросать.

Благородный шофёр, который ел пирожное в ресторанчике, дал адрес Жозетки, тому бородатому мужчине, который лопал борщ и дал ей в Москве — 40 000.
И быстро последовал за Таней, вышедшей из ресторанчика.
Помните Блока? Дыша духами и туманами..
Одоевцева именно такую загадочную незнакомку описала в рассказе: это эмигранточка.. с разбитым сердцем. В потёртой и старой одежде: это сама Любовь!!

Картина Рона Хикса. Люблю его картины, и эту, в частности. Не помню, как она называется, но мне она напоминает... мои странные рецензии, иногда, перерастающие в нежные письма со смуглым ангелом и в свидание с ним.
Читатели стоят над нами, чешут за ушком (себе) и не понимают: что же тут происходит?
Как что? Любовь и жизнь. И два разбитых сердца..
И букетик поцелуев: это тебе, смуглый ангел..

Наш благородный шофёр, догнал Таню на улице, и, видимо, поняв, что она тоже ищет Жозетку, предложил ей адрес.
Хороший символ: шофёр… почти — Харон, что перевозит в Стиксе, на лодке, души умерших.
Но это же наказание в аду.. для женщины, персональное! Идти к сопернице.. которая украла любимого, в старой и бедной одежде? В шляпке, похожей на вороново гнездо?
Ах, женщина лучше ещё раз умрёт, чем испытает этот позор!

Услужливый шофёр (а по моим предположениям — ангел. Если бы я ставил этот рассказ в театре.. я бы обыграл дивный мотив, который, ещё не использовался в искусстве, почему-то: Харон, на плоту, на Реке Стикс.. влюбляется в печальную душу, которую он перевозит на Тот берег. Я… идиот. Меня только что осенило — поздняя вставка в рецензию. — До образа Харона, я додумался своими окольными путями, и как обычно, не увидел очевидного: 1000 франков, которые бородатый мужик отдал за адрес Жозетки, нашему шофёру, это была фактически плата — Харону), предлагает Тане.. «приодеться», а для женщины, это всё равно что нарастить плоть, словно она и правда — умерла и стала как обнажённая душа.
Что интересно, деньги у шофёра, не свои: он взял 1000, у бородача, за адрес Жозефины.

Так что и тут довольно символично: чужая любовь и тоска по любимой, как бы одевают в новую плоть, обнажённую душу Тани.
Всё связано.. как эффект бабочки: в любви — всё связано, даже если это другая любовь, любовь неизвестного человека, к другой женщине: свет этой любви.. как ангел, освещает тебя, оберегает тебя.
Я бы сказал, что это один из тайных и грациознейших смыслов рассказа Одоевцевой: квантовая механика женского сердца.

Таня одевается в модном магазинчике: элегантное платье, розовая шляпка, туфельки.. Она как рыцарь, облачается в свои латы, и готова идти на дракона: к той, кто увела его любимого!
В доме у Жозетки, начинается.. русский ад. Русский театр — в аду.
Туда приходит и бородач.. все приходят.
Он безумно рад видеть Жозетку свою, свою рыжую Жозетку! Он поднял её на руки и кружит.. ах, женщины любят, когда их кружат, их плечи вспоминают фантомное счастье крыльев и рай: мужчины этого не поймут..
Хотя, вру: когда мужчина кружит любимую женщину.. он тоже — летает.

И что с того, что прошло уже 10 лет, и Жозетка изменилась? «Подурнела» и потолстела?
Он любит её! Он спросил её.. о деньгах: 40 000.
Ах, зачем в порыве любви, спрашивать о деньгах? Так сразу! Зачем мешать быт и бытие?
И тут происходит.. страшное. Ад. Жозетка меняется в лице.. — Какие деньги? Нет денег (тут у меня в голове почему то звучит интонация героев в трамвае, из фильма — Брат: билет? Какой билет? Нет билет… не убивай, брат!).
Тут очень тонкий момент, для гурманов. Прошло 10 лет, женщина изменилась, да, даже физически, подурнела.. но для любви — это пустяк.

Но вот такое изменение, моментальное, когда в душе отрекаются от любви и прошлого.. и продают душу — за деньги. Так меняются только в аду, который сладострастно строят собственными руками.
Происходит русская сцена: бородатый мужчина.. до глубины души тронут, что любимая женщина отреклась от него: она хочет вызвать полицию. Да ему плевать на деньги! Он любит её!
Он с русским жестом (эдакий Дима Карамазов), бросает перед ней все свои деньги и последнее кольцо с бриллиантом — всё это, пыль, перед любовью!

И вот тут.. он видит, как его милая Жозетка, ползает на карачках и подбирает деньги.
Она сделала свой выбор: она не только от любви отреклась и от него, от прошлого: но и от себя. Жозетки больше Нет. Есть мадам Жозефина. Как и положено в аду: приличная женщина.. которая думает о деньгах и жизни, а не о любви.
Разумеется, любовь умирает в сердце бородатого мужчины. Да и он сам, по сути..

В это же время, Таня встречает у Жозетки.. своего Серёжу, мужа. Он  — простой слуга, в магазинчике Жозетки (видимо, построенном на те самые 40 000).
Серёжа.. служит в аду — слугой. Это наверно кара: кто продаёт любовь — высшее богатство Того и этого мира.
Да… происходит театр в аду, ибо Серёжа бросается к Тане и целует её ноги: он мечтал об этом 10 лет!

Разве это не рай для женщины? Спуститься в ад, за любимым, и обрести там — рай? Фактически, Одоевцева переворачивает с ног на голову древний миф: Эвридика сходит в ад.. к Орфею. А он, с какой то «бабой», в аду! Ах, мужики, мужики.. даже в аду найдут — «бабу».
Но не всё так просто. Одоевцева изумительно закручивает сюжет, или.. выкручивает руки сюжету.

Разве может так просто пропасть и исцелиться боль, с которой брошенная женщина жила 10 лет, словно.. с любовником?
Ах, боль для женщины, порой и правда.. инфернальный любовник. Она позволяет ему проникнуть в себя так глубоко.. как не позволяла никому, и целовать Там — где не может, чисто физически, поцеловать мужчина: её сны, надежды, томления, бессонные ночи, сердце разорванное…

Женщина, в жестокости и нежности — чуточку ангел. Ей важно — испытать мужчину, и в этом сказывается её божественная природа: ей порой нужно увидеть, что Тот, кто с ней, не просто с ней, потому что что-то хочет от неё, а потому что он готов разделить с ней — её ад и боль, и даже по христиански взять её боль на себя.. и женщина, как ангел, как душа, покинувшая тело, порой смотрит из своего окошка, как Таня в рассказе, как ради неё.. не спят и мучаются, и не уходят с ночной и одинокой улицы, и остаются ей верны.. равноправно разделяя её боль: женщина — мучает своего любимого, как её мучили.. она нежно сливает своё сердце, которое она тоже любит мучить — с жизнью другого, смотря, с грустной улыбкой, как он мучается, как она его мучает: это испытание..

Это женское инферно: мучить своего избранника, и себя мучить, и как бы шептать себе: если он сдастся и не выдержит.. покинет меня, значит он не любит. Значит он боится любви. Значит он — вне меня.
Это удивительно, как женщина, на земле, порой поступает как ангел, смутно пытаясь расправить свои исполинские крылья, в любви, ревности, сомнении и боли.
Рассказ Одоевцевой, много глубже, чем кажется на первый взгляд. Её рассказы я бы сравнил с экзистенциальными стихами её мужа — Георгия ИвАнова.

На рассказы Одоевцевой, нет не то что рецензий, но и почти нет читателей, вот что страшно, а если и есть один-два, то с девиальными оценками, отражающих тотальное непонимание их глубины.
Если мои рецензии на рассказы Одоевцевой, помогут кому-то понять дивный мир её рассказов, я буду рад: рассказы Одоевцевой незаслуженно забыты, и это так же ужасно, как если бы были забыты стихи Ходасевича, рисунки Пушкина, или пьесы Андрея Платонова (многие читатели даже не знают, что Платонов писал пьесы, причём, гениальные).

Путаница — рассказ о том, что даже после «смерти», в загробных блужданиях любовной муки, можно встретить — ангела, словно и сама любовная смерть и мука, нужны были лишь для этого.
Правда, мой смуглый ангел? Я ведь тебя встретил.. когда — меня не стало.

Как же я предвкушала прочесть о Петербурге начала века, пройтись по его улицам, проспектам и разводным мостам, посидеть на лавочках Летнего сада, услышать о любимых и почти не познанных поэтах. Я бы заглядывала потихоньку через плечо, незримая, отделенная от автора целым веком и передо мной открывался мир, которому суждено развеяться, сгинуть без следа.
Ещё раз увидеть и услышать Блока, пройтись в ногу с человеком , у которого " разные "глаза, понаблюдать за смешливым Мандельштамом...все это так заманчиво. Оказаться собеседницей той самой " лучшей ученицы Гумилева" , прожившей долгую жизнь, написавшей книгу воспоминаний, знавшей лично все эти фигуры Серебряного века. С волнением всматривалась я в лица на фотографии, сожалела, что узнаю лишь троих...

Мемуары, мемуарам рознь .
Когда-то , очень давно были такие простенькие карамельки под названием "Театральные", сладкие, тающие при рассасывании...пустые такие конфетки. И как бы я не искала при прочтении чего-то извечного и мудрого - передо мной все та же незатейливая карамелька.
Кони, Лозинский, Иванов, Сологуб - какие звучные имена. И автор действительно честно и старательно рассказывает о них, пересказывает встречи, разговоры, читает стихи...Что же мне не так, спрашиваю сама себя? Отчего мне скучно, отчего не верю этой милой наивной девушке с чёрным извечным бантом в волосах?

Ответ приходит не сразу и он меня смущает.
Милой и наивной девушке, на момент, происходящих событий уже 24 года, она уже побывала замужем, её семья всегда была обеспечена, как тогда было принято говорить - буржуазна. То что пристало бы девице лет 16-18, то странно примерить на взрослого человека. Поза " наивная девочка, сочиняющая взрослые стихи" вот такое определение меня смущает.
Время тогда было тяжёлое, кто же спорит. И чай морковный, на который зазывали, и академический изюм, и пшенная каша в Доме литераторов, и буржуйка, расстапливаямая только в одной комнате, и страх перед непонятным будущим, и аресты - все это есть в книге, но как-то задним фоном театрального действа, которое мы видим глазами Одоевцевой .
И я тоже вижу, но не понимаю.
Не понимаю как можно быть лишь наблюдателем, а именно так написаны строки о поэтах, перед которыми Одоевцева преклоняется, в которых влюблена, которых безмерно уважает. Причём этот наблюдатель безмолвный - сидит и молчит, великолепный слушатель. Вот и получается, что "лучшая ученица"- это лучшие уши.
Только два человека не вызывают у автора " летаргии" чувств. Москвичка и Кузмин. Причём оба по вполне понятным причинам...Одна - напористая, громогласная, претендующая на отношения с Блоком ( многозначительное молчание соединяет Ирину с Александром Александровичем в паре встреч) и пытавшаяся интриговать против Гумилева-покусилась на святое. Кузмин - манерный, в то время чрезвычайно популярный и заставляющий себя слушать...и совершенно, ну вот ни капельки, не замечающий нашу героиню.

Как много в книге о Гумилёва...но что я узнаю о нем? Оленью доху и африканский портфель? Историю его жен и многочисленных влюбленностей? Эпатажность и монархические убеждения? Неосторожность высказываний и...И история с заговором, которого не было - а наш автор описывает как действительный, с потерянными прокламациями. Поневоле пересмотришь все эти недомолвки и молчания девушки с чёрным бантом. Причём не в сторону достоверности описанного.
Где же то что я хотела прочесть о Николае Гумилёве? Где то подтверждение моих убеждений о том , что время меняло его талант, что дай ему ещё судьба ну хоть парочку лет и Заблудившийся автобус был бы первым в череде пронзительных, бессмертных и гениальных стихотворений.

Девушка, которая имела два имени и три фамилии, поманила меня громкими именами и неповторимой эпохой. Поманила и обманула.

Есть древняя японская легенда о поэте, влюблённом в прекрасную женщину, с удивительными глазами, чуточку разного цвета.
Поэт просто боготворил её и по ночам приходил на свидание с её милыми снами, карауля под окном.
Принцесса ничего не знала об этом, о том, что она для кого-то в этом мире — богиня, и томилась по вечной любви.
Однажды, на заре, поэт, задремавший в саду, возле дома возлюбленной, увидел, как служанка принцессы Сань Ви, несёт розовый кувшинчик.
Это был туалетный кувшинчик: принцесса сходила в туалет, по маленькому.

К служанке подбежал поэт и стал умолять, чтобы она отдала ему этот божественный кувшинчик.
Служанка Ви Кунь Ли, несколько растерялась, и, чего уж греха таить — испугалась: наверно, нормально, когда воры пытаются ограбить тебя, или даже похитить в ночи твой поцелуй…
Но когда на тебя, красавицу, не обращают внимание, и пытаются похитить.. кувшинчик с мочой, это странно. Обидно даже.
Поэт не унимался и умолял отдать ему заветный кувшинчик, вцепившись в него, как в сокровище.

Он думал так: если принцесса Сань Ви — божественна, то и моча её утренняя, должна быть сладостна, как амброзия.
Служанка отдала ему кувшинчик (хотя, с большей радостью отдала бы ему своё сердце, ибо тайно была влюблена в него), и с изумлением смотрела, как поэт Ла Он Линь, с благоговением прильнул к кувшинчику, устами, и… в тот же миг — вскрикнул.
Из сострадания к нему, улыбчиво вскрикнула и служанка.
Быть может со стороны дома принцессы, было странно и подозрительно слышать стоны и крики из-за кустов сирени, словно там занимались любовью.

Поэт выпустил кувшин из рук и он разбился. Поэт искренне думал, что если женщина — божественна, то и всё что проистекает от неё, даже в буквальном смысле — божественно и сладостно.
Он разочаровался в своей принцессе.
Поэт не понимал, что был влюблён в свою мечту и любил по сути, самого себя: если любишь по настоящему, то любишь всего человека, и его грехи и его Свет.
Если бы он любил по настоящему, пусть содержимое кувшинчика и не было бы для него со вкусом амброзии, он бы не испытал отвращения и разочарования, а просто, в тоске по возлюбленной, убрав от губ, кувшинчик, тихо бы заплакал, шепча милое имя возлюбленной Сань Ви.

Вспомнил я эту древнюю и поучительную японскую легенду, читая чудесный эмигрантский рассказ Ирины Одоевцевой.
Мне всё чаще кажется, что невзаимная любовь, или любовь, в разлуке, похожа на эмиграцию сердца: словно ласточка, сердце изгнано из своей милой родины — сердца любимой, но постоянно возвращается к ней — стихами ли, письмами, снами.
Не правда ли, мой смуглый ангел? Я — эмигрант твоей любви.

Если бы я был рыцарем, в средние века, нежно сошедшем с ума из-за любви к тебе, то на своём гербе, я бы изобразил твой неземной носик, и с честью сражался бы за него, с драконами и рыцарями.
Я бы побеждал драконов… потому что они бы смеялись надо мной, валяясь в траве и у них не было бы сил сражаться.
Я бы со временем основал орден святого Носика. Твой носик прославился бы на весь свет, как мистический и таинственный орден тех, кто безнадёжно влюблён в ангела и служит ему.

Прелестный рассказ из эмигрантской жизни, о любви ложной и настоящей.
В Париже жили влюблённые — Поль и Мария. Поль был поэт, который томился по Прекрасной даме, как у Блока.
Он иногда бывал на острове Авиньон, известного по вечной любви Лауры и Петрарки.

Кстати.. обычно принято восхищаться этой любовью. И это хорошо. Но просто представьте на миг, что Лаура бы ответила взаимностью, Петрарке? Он ведь был влюблён в представление о ней, а не в неё.
А это страшно в жизни, когда любят, как бы мимо тебя, любят — не тебя. Это не менее страшно, чем измена, но быть может ещё страшнее — потому что этот ад измены свершается каждый миг на твоих глазах.

Вы представьте, что ваш любимый человек.. каждый миг, у вас на глазах, целует прекрасного человека, и даже.. даже.. занимается с ним сексом, ласково улыбаясь вам, со стороны, но.. как только вы со слезами на глазах подходите к любимой, она выставляет руку и не подпускает вас, и стонет, стонет под поцелуями прекрасного незнакомца, так дьявольски похожего на вас.
От этого можно сойти с ума.

Я понимаю, что есть редкие случаи, когда вот такая любовь с первого взгляда — божественна и мистична. И у Петрарки скорее всего так и было.
Но просто представьте.. что Лаура не оправдала бы его надежд, имела бы иные цели, привычки, идеалы.

И.. только представьте на миг, что Лаура… терпеть не могла бы — стихов!
Смог бы Петрарка продолжать любить её так же божественно?
Тут душа стоит на развилке, как витязи из русской сказки. И мы часто стоим так в любви: что для нас важнее — жизнь или любовь? Готовы ли мы.. как китайский император, покинуть своё царство, к изумлению всех, и выращивать капусту в деревне?
Готовы ли мы отказаться от своего тщеславия, сомнений, обид, страхов.. морали, своего эго  — ради любви?
Готов ли был Петрарка бросить стихи, и всецело посвятить себя любви и Лауре?

Беда Поля, из рассказа, с символической фамилией — Ремнёв, была как раз в этом: его любовь и жизнь — преступно двоились. И быть может в этом есть крылатый демонизм: его сердце разрывали сомнения и неудовлетворённость.
Он мечтал о прекрасной Даме, как в стихах Блока, а рядом с ним.. была всего лишь «Машенька», которая не понимала стихов, которая, гуляя с ним по Версалю, не слушала его рассказы про Марию Антуанетту, и про её придворную даму — принцессу Амбраль, которую жестоко убила чернь, во время революции и.. растерзала на тысячи частей, её изуродованное и прекрасное тело.
Так вот, Марии не были интересны эти скучные рассказы из истории Франции, она в этот миг, по женски очаровалась голубым и чудесным пальто на девушке, прошедшей рядом, и спросила, сколько оно стоит.

Ах, вечная проблема быта и бытия..
Как тут нашему поэту Полю, было не загрустить, особенно когда Мария готовила ему кролика?
Особенно.. когда она завила волосы — «под барашка».
Разве это Прекрасная блоковская дама? Вы можете себе представить Лауру, прости господи — в бигудях, или готовящей кролика.

А когда наш поэт сказал ей, что написал новый стих, и милая Мария уселась послушать его, приготовясь к романтическим единорогам любви, стихах «о нас»… но когда она дослушала стих, в котором речь шла о том, что поэт во сне обнимал возлюбленную, но и во сне она изменяла ему, тут Машенька не выдержала: какая мерзость! Честные девушки, не изменяют даже во сне!
Как тут было поэту не загрустить? Словно умер его идеал. Страшно это, когда умирает идеал или надежда: с ними умирает и часть души нашей. Иногда  — большая часть души. До того бОльшая, что когда приходит настоящая смерть, человек с грустной улыбкой изумляется: а смерть надежды.. была больнее.

Интересный момент: измена во сне.
А если жизнь — есть сон? Что есть измена? Цветаева однажды записала в дневнике: есть лишь одна измена — себе. Любви.
Для бога — нет измены. Есть приверженность вечной любви. А изменить ей можно — не столько с другим, сколько — с обидами, страхами, сомнения, моралью даже.

Быть может ангелы на небесах, живя в нескольких измерениях, искренне ужасаются морали людей — как аду, потому как на земле не считается грехом и безбожным адом, когда человек развратно изменяет божественному чувству — с плотоядными уродами обид и сомнений, морали, гордыни, эго, и наоборот, люди стыдятся как чудовища и кошмара, божественной любви с человеком, которого любят всем сердцем, приучая себя его не любить, разрывая своё сердце на части… как ту самую принцессу Амбраль.
Кто кому изменил? Поль — своей Марии, со своей мечтой о ней? Это же разврат… потому что сердце другого человека в таком разврате — зябнет.

Или Мария ему изменила.. бытию — с бытом? Или это была обоюдная измена?
Скажите честно, вы бы как отнеслись… нет, не к стихам, которые вам посвятил бы поэт, пусть и странным стихам, но.. например, если бы ваше имя вывели в посвящении романа, скандального, о совращении и измене, о не очень умной женщине?

Многие бы, по мещански — обиделись, не так ли? Это я сейчас намекаю на Набокова, который посвящал такие романы — своей любимой жене Вере. Просто она - Любила и у неё была крылатая душа, понимавшая красоту, и разделяющая красоту мыслей о ней и прекрасные кошмары сюжета, в которых всё же нашлось место, чтобы просияла красота и о ней.

Поль и Мария поссорились.
У Марии заболело сердце.. и она сказала… простонала. Что её сердце — птица. Голубь, и если она умрёт однажды, её сердце прилетит к нему, Полю.
Кстати, заметьте тонкий символизм, который погибнет в переводе: сердце-голубь.. и то, как Мария зачаровалась в парке Версаля, голубым пальто у девушки.
И голубая шляпка, которую купил ей Поль.
Тема «зверей», изумительная в рассказе, пусть и незаметна на первый взгляд: причёска  — барашком, кролик в духовке, голубь, друг Поля — Волков, белая собака, словно бы потерявшись в рассказе Чехова и прибежавшая в рассказ Одоевцевой.

В гостях у друга, Волкова, произошёл любопытный разговор.
Поль сидел за столиком, и от скуки передвинул маску Пушкина, слушая Волкова.
А Волков говорил ему о том, какая хорошенькая — Маша, и что он зря её бросил.
Поль ответил: так она… глупая.
На что Волков парировал: как раз глупеньких и стоит любить, а умные — слишком несносны.
Разумеется, на этих словах, чуткий читатель вспомнит известное выражение Пушкина, из письма Жуковскому (или Вяземскому?) — Поэзия, прости господи, должна быть чуточку глупа.

Тут очаровательна эта оговорочка «прости господи».
В этом смысле, чистая поэзия, похожа на определение любви в Евангелии: любовь всему верит, милосердствует, долго терпит..
А «умные»? Они вечно оглядываются, как Орфеи, на разум, обиды, эго, сомнения.
Может Поль, со своим раздутым эго, и разумом, и был тем самым «умным»? И для подлинной любви.. ему нужно было чуточку поглупеть? Опроститься, так сказать?

В один прекрасный день..  когда влюблённые расстались, к окошку Поля прилетел голубь.
Поэт открыл окно и решил покормить птицу. Но странный голубь — не стал есть хлеб, и Поль обозвал его глупой птицей.
Как и Машу… назвав её — глупой.
Так кто из нас глуп? Голубь, который не ест «хлеб насущный», или мы, люди-человеки, которые питаемся обидами и сомнениями, и не тянемся к тому - без чего умирает душа наша — к любви? К настоящей любви, шарахаясь от неё в сторону, продолжая «клевать» — обиды или сомнения, эго?

Разумеется, Поль заподозрил что-то неладное. Его сердце забилось в тревоге: а может этот голубь — сердце Машеньки?
И тут меня хорошо так принакрыло, как снегом, берёзку, в стихе Есенина.
Каждую ночь, перед сном, я вместо молитвы шепчу милое имя моего смуглого ангела, с которым я давно расстался: свою жизнь я не представляю без неё, словно душа покинула тело, словно я живу как призрак — без души: ни жив, ни мёртв. Как сказал бы Сартр — запись в дневнике: Вторник. Ничего нового. Существовал..

Перед сном, я как бы пою себе.. своей озябшей и бессмертной душе, грустную колыбельную, мечтая о том, что однажды умру и отпрошусь у Христа на небесах, покинуть эти пустые для меня, небеса, потому что там нет смуглого ангела, и попрошу у него разрешения, стать простым пегим котёнком-непоседой, и приласкаться к милым ножкам моего ангела в московском парке.

Хотите маленький трюк, почти волшебство, которое быть может снилось письмам Кафки?
Вот я написал про то, что сердце Марии стало птицей, написал про то.. что я рад был бы стать пегим котёнком, чтобы приласкаться к милым ножкам смуглого ангела.
Вроде бы пахнет розовыми единорогами и сладковатой романтикой, не так ли?
А между тем… опросите мужчин. Готовы ли они ради любимой женщины… не то что отказаться от своего эго, гордыни, надежд, статуса… да что там статуса — пола и — Вида, лишь бы быть вместе с любимой женщиной?

Знаете, каков будет результат вашего опроса? 98% безумно влюблённых мужчин и романтиков — посмеются над этим и откажутся… быть котёнком, у ног любимой, променяв всю свою жизнь и бессмертие, лишь бы проснуться вместо рая, как герой Кафки, но не жучком, а простым пегим котёнком в тёплых ножках, в постели смуглого ангела на 23 этаже, зная при этом — что любимая, так никогда и не узнает о вашей жертве, о вашей безумной любви, какая не снилась и многим поэмам и романам, и что вы умрёте хвостатым и усатым непоседой, и вас похоронят где-то в вечернем лесу под облетающим клёном, в лиловой коробочке из-под женских ботиночек чудесного 39 размера, как у Моники Беллуччи, и вы никогда не попадёте в рай, вместе с прекрасными и нормальными людьми.
Ну что, стать котёнком, у ног любимой, вам уже не кажется такой уж розовой романтикой?

Зачем мне все сокровища неба и бессмертия, о которых все так мечтают, если для меня будет выше рая… просто стать комариком в комнате любимой?
Она бы занималась любовью со своим любимым… а я бы не ревновал, я бы робко сел на её милое плечико, и… пил бы её, милую, как нектар, как амброзию боги пили на Олимпе, и в момент её блаженного стона, алая капелька её милой крови, оторвалась бы от её плеча, и воспарила в воздухе, как Будда в нирване..  словно настала невесомость в спальне смуглого ангела на 23 этаже, невесомость и счастье — как весна настали бы, словно спальня пролетает где-то в космосе, и капелька крови невесомо летала бы по спальне. Счастливая и пьяная капелька крови… целующаяся с потолком, тоже, как бы счастливым и пьяным.

А потом меня ещё раз накрыло.
Все мы восхищаемся романтизмом Тургенева, который всю жизнь любил свою милую Ви — Полину Виардо, через всю жизнь пронеся любовь к ней.
Если честно — я не понимаю такой романтики, от слова — совсем. Это мило, но не более.
Почему? Наверное потому… что Тургенев, Неся этот светоч любви, попутно, очень даже отвлекался на другие любови. На много любовей.

Так конечно, можно любить замужнюю и быть «верным» ей, хоть 300 лет. Как в той истории: и ты строгий пост держал 4 года? И ничего не ел? Совсем ничего?

• Совсем. Только воду и корешки.
• А почему у тебя рыбой пахнет? Это у тебя суп варится? И жареная форель на плите? С трюфелями??
• Ну, рыба не считается. Рыба не мясо.. А трюфели... так, корешки.

  О мой смуглый ангел… ты даже не представляешь, как я беззаветно предан тебе, неземной, верен так, как не снилось и Тургеневу.

Так и я несу свою любовь.. нет, нашу любовь, и пронесу её до конца жизни: ты останешься моей первой и.. последней любовью. Потому что таких удивительных и прекрасных женщин, как ты — нет и не будет больше.
Так вот, меня накрыла одна мысль, «тургеневская». Почти.
Только представьте, что ваш любимый человек, по которому вы томитесь в разлуке любви — умер.

Кадр из фильма Тарковского - Ностальгия.

Он стал.. голубем, как в рассказе. Или котёнком, прости господи — пегим.
Вы бы смогли жить с ним? По настоящем жить — лишь с ним, не деля любовь к нему — с людьми? Не влюбляясь в других?
У людей же модно повторять мысль, что в любви, главное — душа, а не «бренная и грешная плоть»?
Скажите честно.. вы бы смогли жить — с голубем? Забыть про секс и мечты о нормальной романтике. Не стыдились бы вы перед друзьями и родными, такой любви?

- Саша, говорят, ты снова женился? Всё же забыл своего смуглого ангела? И на ком ты женился?

• На котёнке… с удивительными глазами, чуточку разного цвета.
• Ты шутишь?
• Нет. Мы зарегистрировали наш брак в Лас Вегасе. Голубь — был подружкой невесты. Голубя звали — Марией.

  О мой смуглый ангел.. ты ведь и правда, не знаешь, как нечеловечески сильно я люблю тебя, неземную.

Боже, как не много нужно для любви!
Я не про огромного негра, с попугаем на плече. Хотя и про него тоже (пойми правильно, смуглый ангел, и не ревнуй!!).
Я уже про рассказ Одоевцевой. Поль, внутренне пережил гибель своей любимой, и вся мерзость и ложь в нём — сгинули, как осенняя листва в конце ноября. И наступила разом — весна, в его душе и судьбе, и он понял, что Та самая прекрасная Дама, это — Машенька, и с души Машеньки свеялась листва лжи (она была готова выучить наизусть все стихи своего поэта).

Вот было бы здорово, подумалось мне, если бы влюблённым, богом был бы дарован шанс… один раз умереть, чтобы любимый человек понял, как его сильно любят и что жизни себе, не представляет без второй половинки.
Моя беда в том.. что я уже один раз умирал из-за смуглого ангела. К сожалению, меня спасли, и я так и не успел стать.. голубем, пегим котёнком, комариком, этим застенчивым Дракулой спален. Да хоть простым белым носочком смуглого ангела!

Может быть тогда бы она меня вновь полюбила. Каждое утро, я бы целовал её сладкую ножку. Словно мы снова вместе и ничего не изменилось…
Моё сердце — белый носочек, с изяществом крыла ангела, вращался бы в стиральной машинке, словно в иллюминаторе космического корабля, вместе с милыми вещами моей московской красавицы.
Это был бы мой рай..
Моё сердце и так вращается в круговерти дней и ночей, без тебя, как твой носочек в иллюминаторе стиральной машинки.