Лето

Ад – это не когда все равномерно плохо или постоянно ухудшается, а когда постоянно появляются небольшие проблески надежды, а потом все ухудшается еще больше, но как только ты привыкаешь к тому, что все плохо, опять солнышко выглядывает на полсекунды, и это длится бесконечно.

Детская дружба для меня свята, но я не могу этого требовать от других. Забыть, потерять всякий интерес к подруге детства, когда она пошла по какой-то не такой дорожке, – это так грустно и так понятно. Но это святой опыт – быть друзьями в детской райской вечности.

Водорослевый, блаженно-гнилостный запах воды.

Страх – наркотик, на котором все сидят. Страх и сахар – вот два главных наркотика и основа нашего развития. Мы платим за свои способности, за свой разум страхом и сахаром. Каждый новый уровень психической сложности требует горючего – сахара, а потом мы платим за новый уровень сложности новым уровнем страха. Это то, без чего мы не можем, - без сахара и без страха. Мерзкий липкий сахар, мерзкий липкий страх.

Вещи постепенно исчезают. Образуются пустоты. Вчера ещё здесь был магазин, а сегодня нет. Здесь была парикхмахерская, а сегодня нет. Пространства запираются на замки, сдаются в аренду. В мире все больше дыр, разрывов. В городе исчезают здания, в лесу-деревья. Исчезает память, люди забывают друг друга.

Есть два полюса времени для начала речи: время, когда ещё ничего не сказано, и время, когда уже всё сказано. Первое из этих времён люди любят, а по поводу второго сокрушаются. Наше время в глазах многих – это именно то время, когда уже всё сказано. Но какая, в сущности, прекрасная эпоха, когда уже всё сказано?

...каково это - другое "быть", когда само "быть" будет значить другое?

Жизнь – это вирус. Странная болезнь, которую нужно лечить героизмом.

...лучшие противовирусные – это антидепрессанты.

Это не книга в обычном смысле, не предмет эстетики, не литература.

Книги читать особого смысла нет, в основном они пишутся идиотами и для идиотов, кроме детских.

Смотрю на детские тапочки у двери – и в них вся поэзия мира, вся история, вся любовь. А смысла нет.

Счастье оказалось для меня тяжёлым бременем, мне не по плечам.

Идёшь себе по улице и вдруг чувствуешь: «Похоже, запахло стихами».

Хожу в найденном местном не то пальто, не то пиджаке, дедушкином наверное, ещё бог знает каких годов, в котором, как выразился Гоша, только интеллигентов к стенке ставить. На ногах огромные мужские галоши. Выгляжу, как местная хтонь.

Мы с Денисом когда-то, много лет назад, вместе плакали о говорящих медведях из сказок и мультфильмов, что как же так, ничего этого нету, а должно быть, плакали по этому миру, где звери ходят друг к другу в гости пить чай со смородиновым вареньем, ощущали разрыв с этим миром, свою выброшенность из него. Для меня то, что превыше бытия, — это и есть говорящие мед- веди, которые ходят друг к другу в гости, белочки, зайчики. Так это и познаю — через слёзы по ним, а не через философские категории.