Deadhouse Gates

Дёргать жреца за бороду в его собственном храме — всегда дурная идея.

— Они умирали много дней, — сказал Бальт. — Висели на железных шипах, пока вороны не прилетели, чтобы забрать их души. Мы принесли детей к стенам города, чтобы показать старейшин племени, чьи жизни у нас отняли по приказу коротко стриженной женщины. Мы даровали детям шрамы — на память, чтобы сохранить жизнь истине.

— Я сам себе проклятье, Маппо. Я прожил сотни лет, но что я знаю о своём прошлом? Где мои воспоминания? Как я могу судить о собственной жизни без этого знания?
— Многие сочли бы твоё проклятье великим даром, — сказал Маппо, и по его лицу пробежала тень печали.

Целый континент гонится за нами. Мы не должны были дожить до этого дня. И больше я ничего не могу придумать, эта истина меня раздавила. Все летописи, которые я читал… все были одержимы войной с интеллектуальной точки зрения: бесконечным перерисовыванием карт и границ. Героические атаки и сокрушительные поражения. Все мы — лишь судороги страдания в реке боли. Худов дух, старик, твои слова даже тебя самого уже утомили — зачем мучить ими других?

Люди цивилизованные во всей красе продемонстрировали свою мягкотелость — изнеженность и чувствительность стали отличительными признаками благородного происхождения.

Кровь и хаос — вино и мясо для богов. Ну, для большинства из них, по крайней мере. Особенно для тех, что любят вмешиваться в дела смертных.

Вы оба больны, как недоваренные свиньи. Слуга приготовил для вас покои. А также отвары целебных трав и корней, лечебные настойки и эликсиры. Белый паральт, эмулор, тральб…

— Это всё яды, — заметил Маппо.

— Да ну? Неудивительно, что свинья померла.

яггуты всегда отличались высокомерием, которое брало верх над практическими соображениями, когда они встречались лицом к лицу. Всякого яггута заботили его собственные интересы. Исключительно. Т’лан имассов они воспринимали так же, как муравьёв под ногами, стада на равнинах или даже траву.

— Такому молодому человеку, как ты, не следует сегодня быть таким радостным.
— А такому старому деду, как вы, — столь унылым, сэр.

— Историк. Я снова вызывал капитана инженерной роты. Начинаю думать, что его вовсе не существует — скажи, ты его когда-нибудь видел?
Дукер покачал головой.
— Боюсь, нет, хотя меня уверяли, что он ещё жив, Кулак.
— Кто?
Историк нахмурился.
— Я… боюсь, не могу припомнить.— Вот именно. Мне кажется, у сапёров просто нет капитана, и они не очень-то хотят им обзаводиться.

— Историк, ты шутишь как виканец.
— Научился отсутствию чувства юмора у Бальта.

У аристократов, конечно, сидели в голове бредовые представления о мире, но самоубийцами они точно не были.

— Ты её не сможешь починить? Какой, ты говоришь, у тебя Путь, Кальп?
— Путь Починки Лодок, — ответил тот.

Главный урок заключается в том, что тушеная баранина гораздо приятнее, чем ощущение удовлетворенного любопытства.

Мудрые слова – они как стрелы, летящие в лоб. И что ты делаешь? Конечно, ты пытаешься пригнуться, чтобы они прошли мимо.

— Престол Тени… хм… мой достойный Владыка Тени… думает. Да! Думает неистово! Таков его великий гений, что он способен перехитрить даже самого себя!

— Мечи мы сегодня сильно затупим, — проговорил рядом Лист хриплым, ломающимся голосом. — По вашему опыту, сэр, что хуже — пыль или грязь?
Дукер хмыкнул.
— Пыль душит. Пыль ослепляет. Но грязь выдёргивает мир у тебя из-под ног.

— Это твой конь? — спросила Минала.
Убийца обернулся и увидел, что его жеребец спокойно подошёл к лагерю.
— Да.
— Знаешь толк в лошадях, — заметила она.
— Он мне обошёлся в целое приданое. Я решил: если уж такой дорогой, значит, наверное, хороший. Это всё, что я знаю о лошадях.

— Если бы я знала, что нарвусь на лекцию, держала бы рот на замке.
— Быть подростком иногда невыносимо тяжело, да?

Поля битв сочились безумием, будто кровь, впитавшаяся в землю, помнила боль и ужас и таила в себе отголоски воплей и смерти.