Воспоминания

Не могу сказать, что принадлежу к знатокам, а главное, любителям художественного творчества Григоровича. В истории литературы он останется автором «Гуттаперчевого мальчика» и «Антона Горемыки», вещей знаковых, но оставшихся в пределах своей эпохи. К тому же в отличие от приятелей, среди которых числились Некрасов, Тургенев, Дружинин, Григорович не посвящал себя литературе целиком, и – вы не поверите – совсем от этого не страдал! Во всяком случае, мне так видится его не самая типичная судьба отечественного литератора, первого слушателя «Бедных людей» Достоевского. Воспоминаниям Григоровича, как и многим мемуарам позапрошлого столетия, поставлен некий предел: например, рептильные Греч и Булгарин ограничивали себя правлением Александра I: вспоминать дальше им казалось опасным. В случае Григоровича ‒ это поездка на корабле «Ретвизан», которая фактически прекращала литературную карьеру мемуариста. Видимо, по соображениям секретности многие морские офицеры обозначены лишь инициалами, что затрудняет чтение. Но сама эпопея с отправлением корабля из Кронштадта, длинная туманная в своей перспективе, настолько узнаваема, по-российски привычна, что остаётся только вздохнуть и махнуть рукой... Интересны наблюдения Григоровича над литературной тусовкой 40 – 50-х годов. Автор старается быть объективным и лишь слегка ироничным, но порой эмоции вырываются наружу, как в случае знакомства мемуариста с Островским и его приятелями в Москве. Неприятие и чванство этого кружка бросается в глаза. Но и петербургские знакомцы не избежали некоторых колкостей. Григорович откровенно посмеивается над увлечённостью сельскими просторами со стороны Тургенева и Дружинина, вышучивая бытовую неустроенность и чудачества дворянского провинциального быта. Беспощадным автор оказался в изображении «салонов» средних писателей типа Гребенки:

«Г-н Спиглазов одевался с переслащенной изысканностью, занимал постоянно видные места и принимал грациозные, интересные позы»

(С. 88). Книгу заключают остроты, записанные Григоровичем. Из всего представленного материала это, пожалуй, самая сомнительная часть наследия писателя. Шутки плоски, старомодны, даже по отношению к 20 – 30-м годам, т.е. предыдущей эпохе. Следует признать, что после Пушкина и Лермонтова острить не просто разучились, а даже физически не могли. Смех же Достоевского или Салтыкова-Щедрина ‒ совершенно новая страница в истории комического.

Конечно, читая «Корабль Ретвизан» Дмитрия Васильевича Григоровича, невольно сравниваешь его с «Фрегатом Палладой» Ивана Александровича Гончарова (да и сам автор периодически упоминает путешествие своего предшественника). И тем не менее, сразу бросается в глаза, что, в отличие от Гончарова, ни разу не забывшего о своих барских привычках, Григорович несказанно рад, когда матросы принимают его за простого корабельного писаря, и это даёт ему возможность узнать их ближе. И если Гончаров в своих записках много говорил о личных впечатлениях, переживаниях, страданиях и неудобствах во время плавания, то Григорович больше сконцентрирован на характерах и жизни окружающих его людей — в частности, тех же матросов корабля, — и через это — о проблемах российского флота и в целом о недостатках государственного устройства.

Так, например, он отмечает любопытный факт: когда непьющим матросам обьявили, что они перестанут получать денежную компенсацию за положенную им, но невыпитую водку, даже отъявленные трезвенники стали выпивать свою чарку — не пропадать же добру! «Точь-в-точь как одна старушка-нянюшка, — пишет Григорович, — которая выпивала все лекарства, остававшиеся после больной госпожи своей…чтобы не платили бы даром денег в аптеку».

С удивлением Григорович узнаёт, что матросов набирают из самых дальних уголков страны - так, что зачастую они говорят на совершенно разных языках и не понимают ни друг друга, ни указаний офицеров, отчего многие из них (две трети!) гибнут в пути. Особого рвения они не проявляют, так как попали в рекруты не по своей воле. Те же, кто сумел продвинуться по службе (как, например, старший боцман Воронов), терпеть не могут и всячески противятся любым нововведениям и прогрессу. Нужно заметить, что, несмотря на критические замечания, обо всех этих людях Григорович говорит с неизменной симпатией.

С такой же симпатией — и в то же время не боясь быть излишне критичным — он пишет о жителях тех средиземноморских стран, где побывал во время путешествия. Григорович восторженно пишет о свободе, которой пользуются испанки (так же, как девушки Англии) — и эта свобода даёт им самостоятельность и делает более сознательными. Никто не запрещает влюблённым видеться наедине, и такое отсутствие лицемерия — вот так сюрприз! — ничуть не мешает морали. По крайней мере, отмечает Григорович, здесь очень редки «несчастные случаи» в любви и никто не ухлёстывает за замужними дамами, а мужчины даже с простолюдинками общаются с утончённой рыцарской вежливостью.

Если «Корабль Ретвизан», несмотря на достойный слог и весьма занятное содержание, не то произведение, которое я могла бы смело рекомендовать широкому кругу читателей, то «Литературные воспоминания», входящие в сборник, меня совершенно покорили, причём буквально с первых же строк.

Детство и юность автора, знакомство и отношения с Достоевским и прочими известными литераторами, художниками и деятелями культуры — всё это описано настолько изящно и увлекательно, да к тому же снабжено таким количеством метких наблюдений о жизни в Российской империи того времени, что читается как настоящий роман! Именно «Литературные воспоминания» и повесть «Антон Горемыка», прочитанные в этом году, заново открыли для меня талант Григоровича-писателя. Очень жаль, что автора, по праву достойного стоять в одном ряду с Гончаровым и Достоевским, так редко вспоминают в числе русских классиков.