Сидя за своим столом под дурацкой пирамидой, держа в руках карманное зеркальце, я рисовала автопортрет. Обычной ручкой, не глядя на лист и стараясь не отрывать ее кончик от бумаги. В одну линию. Почти квадратные скулы, толстые неулыбчивые губы, круглые укоряющие глаза. Широкий датский нос, пакля светлых волос. Я рисовала себя, добиваясь полного сходства даже с закрытыми глазами, пока пальцы не запомнят необходимые движения, пока их последовательность не отложится в руке, пока собственное лицо не начнет мерещиться мне на обоях. Я — это не ты, мама. Я — это я.

Я сидела за деревянным столиком и слушала музыку, льющуюся из-за закрытых жалюзи соседнего дома. Жалюзи были всегда закрыты, но звуки саксофона проникали сквозь их пластины, живые, как прикосновение. Водя пальцем по темному лезвию ножа моей матери, я представляла, как вскрываю вены. Говорят, если это сделать в теплой воде, даже не почувствуешь. Я не колебалась бы, если бы не письма матери, но и с ними мое равновесие было шатким. Все было на черной чаше весов, кроме этих писем, светлых, как «доброй ночи!», как проводящая по волосам рука.

Я вертела кран, пока струя не становилась чуть-чуть холодной для меня — постоянный прием перкодана снижал чувствительность к темпе¬ратуре. Марвел вставала коленями на резиновый коврик, подставляла под кран голову, я смывала с нее грязь и лак для волос. Ей надо было подкрасить корни. Марвел красилась в цвет «золотистый блондин», который на упаковке был близок к сливочному, а на ее волосах напоминал скорее желтую фольгу детских пасхальных корзинок. Наложив кондиционер, пахнущий прогорклым жиром, я смывала его и усаживала Марвел на стул из кухни. Подкладывала в раковину газету и начинала расчесывание волос. Все равно что расчесывать спутанные макароны — один рывок, и они все останутся на гребешке. Я начинала снизу, с кончиков, и постепенно поднималась вверх, вспоминая, как чесала щеткой волосы матери — светлые и блестящие, как стекло.

Пальцы матери опускались в воду среди мидий и морских уточек — сине-черных, остробоких. Красные, светящиеся неоном морские звезды взбирались на камни, окруженные жалящими актиниями и пурпурными взрывами колючих морских ежей. Она трогала их жесткую щетину, и эти вялые существа оживали, медленно тянули щупальца к ее пальцам, исследуя их форму и движения. Мать велела мне тоже потрогать их, но я испугалась. Только смотрела заворожено, как белая человеческая плоть касается этих пурпурных трубочек, преодолев границу другого мира, — чудеса на шестидюймовой глубине. Мать ощупала меня пальцами, как актиния, — мои руки, лицо, — и я тоже потянулась к ней.