Забвение

Очень неравномерный сборник.
При этом начало захватило, а последнее еле дожевала. Семь небольших повестей (ну или крупных рассказов) и один крохотный рассказ-зарисовка, бьющий наотмашь, какое счастье, что всего на полторы странички.
В самом начале - тот самый любимый мною Уоллес - умудряющийся спрятать в гуще мелких деталей и подробностей этакий 25 кадр в тексте, сначала малозаметный, а потом все более и более задерживающийся и переключающий на себя внимание; и если в "Мистере Пышке" это элемент неожиданный, то в "Душа - не кузница" о нем заявлено сразу, но путь долог и тернист. "Инкарнации обожженных детей" совершенно точно не для слабонервных; подслушанный рассказ в "Еще один первопроходчик" на мою любимую тему вопросов и ответов; классический суициальный уроборос в "Старом добром неоне" и сильно сокращенные вариации на тему очередных чертей из табакерки в "Философии и зеркале природы"; еще одно блуждание в себе и друг друге с мелкими и не очень пакостями в "Забвении" - и под конец совершенно не зашедший у меня "Канал страданий" (и дело вовсе не в скульптурах, просто именно в этой части мы с автором оказались мало того, что на разных волнах, так еще и в диссонансе).
Однозначно, категорически не для первого знакомства с автором. Насколько я поняла, это его последняя книга перед очередной (и в этот раз удавшейся) попытки самоубийства, и столь полюбившаяся мне авторская язвительность уступает усталости, что ли, или обреченности, что-то этакое там маячит. А может я сама уже додумываю, но есть что-то уже слишком сломанное в этом сборнике. Все тлен и все такое. Лучше читать уже закаленным предыдущими книгами.

После некоторого перерыва [длиною в три года, две эмиграции и одну войну] решил почитать Дэвида Фостера Уоллеса, а конкретно — его «Забвение», последний прижизненный сборник [опубликованный в 2004 году (за несколько лет до печально знаменитого перфоманса на заднем крыльце дома в Клермонте, штат Калифорния), а потому неизбежно ассоциирующийся с такими трюизмами как «творческое завещание» и «последний шедевр»]. И знаете: это примерно как вернуться в любимый бар и опрокинуть пинту в компании старого [хотя скорее старшего] приятеля, [поддерживая в меру бессвязный (но эмпатично-эмоциональный) разговор, начатый, казалось, в ваши школьные годы, с тем чтобы длить его всю последующую «седеющую» (и не лишенную тягостных откровений) жизнь] — когда на душе теплеет, а в брюхе булькает.

Считая Д.Ф. Уоллеса наиболее одаренным писателем своего поколения, [а еще: подлинным наследником Джойса в эпоху миллениума, его конгениальным продолжателем (не путать с «подражателем»), наделенным баснословным чувством слова (sic!) и невероятной «технической оснащенностью»] я всегда поражался его умению работать со сложным нарративом, не скатываясь в грошовую постмодернистскую оперетку. Эти тексты нелегко читать; они наказывают за автоматизм восприятия, но вознаграждают за усидчивость; [ведь их реальный сюжет почти всегда сокрыт даже не в сносках и маргиналиях, но в обширном пространстве невербализованного «закулисья», где автор встречает своего редкого (но (с)меткого) идеального читателя] и, в отличие от действительно избыточной и мегаломанской «Бесконечной шутки», [о чем я писал, например, здесь] новеллистика Уоллеса неизменно точна и лаконична: форма в ней адекватна содержанию, а «фишки» [во всем их великолепном разнообразии] — функциональны.

Мир Уоллеса это мир товаров, брендов, вывесок, визуального хлама. Вываливая его на читателя сплошным [но строго контролируемым] потоком, ДФУ уводит свой гипертекст в гиперреализм, [сродни, быть может, фильмам А. Германа (в особенности поздним: «Хрусталев, машину!», «Трудно быть богом»)] наполненный таким количеством деталей, что в какой-то момент они становятся и космосом, и метафизикой, и некоей скорбной [/скудной] духовной практикой. Это мир материального безумия, Победившей Вещи [чей технологический аспект и общая меланхолия в описательных практиках странно-родственны (¿а так ли уж странно?) романам метамфетаминового фантаста Ф.К.Дика] — в чем, конечно, наивно усматривать «критику капитализма» [в духе — о господи! — Драйзера]. Любые идеологические толкования чужды прозе Уоллеса, ведь герметизм этой прозы таков, что ей, кажется, вообще не нужны внешние подпорки. Она самоценна, как волшебный замок внутри snow globe.

And of course, эта проза зубодробильно-рефлексивна [иногда до степени врачебной патологии, описать и «выписать» каковую мог только глубоко «прохававший» ее человек (по итогу, однако, все равно взошедший на приставной стул собственного патио, в чем угадывается настоящая, не вполне (и не столько) литературная драма)]. Персонажи Уоллеса могут быть нелепы-смешны-гротескны, но все в них повествует о хождении по краю, всамделишной трагедии и близком «коллапсе» [и разумеется, эта антично-фатальная в своем «сердечнике» проза куда ближе «патентованному» модернистскому отчаянью, а не послевоенной «смешливой» редукции оного (соприкасаясь с коей порой трудно удержаться от грубых филиппик, заканчивающихся термином «половое бессилие»)]. Они — про горечь жизни, а не глумление над ней.

Last [but not least], это абсолютно фрейдистская проза Осознания и Преодоления Травмы, [привет русской литературе «тридцатилетних», мало того что запаздывающей на пару писательских поколений, так еще и разрабатывающей тему сугубо провинциальными средствами, как гимназист на выселках уездного городка] но и здесь ДФУ заходит дальше многих, творя целые [психоделически-суицидальные] миры на кончике пера, так что за любую из составивших Oblivion новелл иной хороший [среднего помола] писатель продаст не только душу, но и всю родню до седьмого [¿десятого?] колена. A Wiz.

В завершение о субъективном. Знаю, что fandom ценит новеллы Mister Squishy [классический ДФУ-style-текст, вызывающе-пост- по форме, но апатично-истеричный по внутреннему (артикулируемому) чувству] и — особенно — Good Old Neon, [хитро закрученный исповедально-философский монолог (если и говорить о «завещании», то применительно к нему)] однако мне показалось, что полнее всего мастерство Уоллеса раскрывается в более минорных вещах: Another Pioneer [где в сжатой (буквально 15-20 страниц) пародии на «Сто лет одиночества» ДФУ дает панораму взлета и краха литературы Модерна (и модернистского проекта как такового): пессимистичный, но в полной мере (/весе) трезвый очерк] и — первостепенно — заглавном Oblivion, чья концовка натурально «взрывает мозг», [поднимая на (¿воздух?) и статус рассказчика, и фабулу per se, ставя под сомнения даже и когнитивные способности «идеального читателя» (то есть меня, кхе)] а стиль настолько неудобоварим, что, право, в ряду известных [мне] книжных nightmares этот — кошмарнее всех.

Даже не знаю, что сказать про этот сборник, потому что, с одной стороны, не хочется ставить Уоллесу ничего ниже четверки - и, потом, "Мистер Пышка" и особенно "Душа не кузница" это действительно вышак-вышак, текстуальная и эмоциональная филигранность "Бесконечной шутки" в миниатюре, - а с другой стороны, титульный текст и особенно "Канал страданий" производят впечатление неудавшихся экспериментов, где ДФУ немножко сам себя перемудрил. Мне они напомнили о невыносимом tedium некоторых ранних рассказов Гэсса в "In the Heart of the Heart of the Country" (я на нее когда-то очень сильно - может, и не совсем справедливо - ругалась). (Кишечно-пищеварительная тематика "Канала" меня, если что, не смущает, хотя с учетом квази/гиперреалистического сеттинга хотелось бы получить больше информации о, гм, творениях Молтке - по сути ничего, кроме экстравагантного способа производства, мы о них не узнаем). Думаю, я когда-нибудь эту книгу перечитаю - может, и в оригинале, потому что ближе к концу Карпов как будто устал ее переводить (или корректорка вычитывать) и на читательницу посыпались лексические и даже грамматические ошибки в неожиданном изобилии. А пока мой вердикт какой-то вот такой. Кстати, всеобщую любовь к "Старому доброму неону" я тоже не то что бы разделяю, хотя рассказ хороший.

Завораживает. На грани между несвязным бормотанием отчаявшегося человека и пронзительно откровенной беседой о самом главном. О жизненноважной необходимости быть самим собой. О сложноуловимости граней между позёрством, мимикрией и искренними позывами. Как уловить суть в шелухе притворства и желаний выглядеть кем-то и как-то в глазах наблюдателя. Пожалуй, побуждает остановиться подумать зачем и для кого совершаются поступки и говорятся слова, задаться вопросом "а не напоказ ли это?", "где во всём этом я настоящий?", "чего я хочу на самом деле?".

Взаимопонимание и настоящий контакт - это вторая тема, которая зацепила за живое в этом рассказе. Поиски проницательного человека, способного принять тебя таким, каков ты есть, проницательного настолько, что само притворство не имеет ни малейшего смысла. И всё бы ничего, если бы ситуация не осложнялась тем, как в голове роится куда больше, чем мы способны выразить. Причём, всё это существует в какой-то многомерной нелинейной манере, так, что если и надумаешь поделиться с внешним миром, то не сразу дотумкаешь, с чего конкретно начать тянуть вязкую путанную вереницу слов.

Вообщем и целом, рассказ этот - сплошные игры сложно подчиненных предложений, о том, как одиноко и до невозможности тошно живётся фальшивому человеку. Наверняка понравится любителям самокопаний и прочих мозговыкрутасов.

Забвение – последний вышедший сборник рассказов небезызвестного писателя. На мой взгляд, очень крутой и плотный. С темами иногда для меня совершенно неожиданными. Например, один рассказ довольно детально рассказывает об устройстве фокус-опросов в крупной компании, другой – об энтомологе, невольно ставшим причиной трагедии, и его матери, неудачно сделавшей пластическую операцию, а в третьем вам пересказывают случайно услышанной в самолёте беседу, которая вращается вокруг перелома в жизни далёкого южноамериканского племени.

Написано всё очень объемно: ты как будто листаешь книжку-панораму (такую как в детстве) или переключаешь слайды диафильма. И не знаю, как объяснить, но слог скорее живой, чем литературный. Нет этого чуточку пыльного привкуса от натянутых и напряжённых фраз, который бывает возникает при прочтении художественной литературы. Это не слепок жизни, а как будто бы сама жизнь.
Возможно, этого ощущения помогает добиться то, что во многих рассказах главное остаётся в стороне и впечатления, которые передаются нам, опосредованные: обрывки мыслей, воспоминаний. Многие рассказы фиксируют момент, который, как оказывается впоследствии, становится самым важным в жизни героя, хотя в тот момент он ещё полон надежд на что-то иное. Несмотря на разнородную тематику, в них есть что-то общая: размышления о дорогах, которые увели не туда, о смысле, который так и не нашёлся, переживания о том, что всё так и осталось в стороне, что ты не смог ответить на ожидания других людей. Но всё это уложено слоем самоиронии, в которой намешано осознание того, насколько типичны на самом деле эти мысли, несмотря на ощущение их как уникальных.

Наверное, ключом сборника можно назвать рассказать о мальчике-вундеркинде, ставшего шаманом в племени, к которому стали выстраиваться очереди за получением ответов, но который утратил свою силу и положение после коварно заданного вопроса.
Такие вопросы возникают и у других героев сборника. И они неизбежно спотыкаются об них.
Как и все мы.

Для меня главный вопрос рассказа, почему главный герой покончил жизнь самоубийством? На первый взгляд не похоже чтобы он испытывал физические или психические страдания несовместимые с жизнью. Зная хотя бы немного биографию автора подобный сюжетный ход можно рассматривать как виртуальную репетицию. Не секрет, что писатель страдал депрессией и закончил свою жизнь, так как закончил, но одно дело автор и совсем другое его лирический герой. Чтобы дистанцироваться от главного героя автор даже вводит в повествование самого себя в качестве персонажа. Но повод настаивать на этой версии у меня все же есть. Вот цитата из текста, которую можно трактовать как угодно, но аналогии напрашиваются. «... несмотря на видимость, история на самом деле не обо мне. Я лишь пытаюсь набросать небольшую частичку секунды перед смертью и, как минимум, почему я умер, так что как минимум, у тебя будет представление о том, почему то, что случилось потом, случилось. И почему это повлияло на того о ком вся эта история на самом деле».

Так почему протагонист покончил жизнь самоубийством? Попробуем разобраться. Он признается, что является фальшивкой, и был таковым всю свою сознательную жизнь. Он был фальшивкой, чтобы нравиться и быть любимым, но при этом был несчастлив, так как ненавидел себя за это, но боялся быть разоблаченным и утратить признание и одобрение окружающих людей. Быть фальшивкой значит, имея истинную внутренней сущности ни как её не проявлять, а презентовать вовне лишь маску, ложную личину, т.е. быть внешне неаутентичным себе внутреннему. Ха. А кто же из нас подобен самому себе? Да ни кто, но мы же не разгоняем машину по трассе, чтобы врезаться в опору моста. В связи с этой темой вспоминается, конечно же, Робертсон Дэвис и его «психологическая» трилогия с беллетризованными архетипами Юнга (Персона, Тень и пр.).

Автор проводит параллели между фальшивостью и неспособностью по-настоящему любить. Данное сравнение мне не понятно так как, во-первых, что значит по-настоящему, а что не по-настоящему? Где критерии и границы?

Дэвид Фостер Уоллес хотел создать впечатление, что весь текст в сознании рассказчика уложился в крошечную наносекунду «незримый миг между столкновением и смертью» перед его смертью. И здесь всплывает второй принципиальный момент повествования - рассуждение о смерти и времени.

Есть мнение, что у людей, когда они умирают (или попадают в острую стрессовую ситуацию) вся жизнь в одно мгновенье пролетает перед глазами. У меня создалось впечатление, что автор пытается поставить знак равенства между вот этим мгновением и реальностью. Якобы герою, чтобы избавиться от мучающей его фальшивости не остается больше ничего кроме смерти, чтобы в последнюю секунду жизни ощутить себя таким, каким он есть на самом деле. «Что если все то, что ты зовешь настоящим, разворачивается в одну вспышку, эту первую, бесконечно малую долю секунды столкновения, когда ускорившийся передний бампер машины только начинает касаться опоры, точно перед тем как бампер сонет и сместит капот...». Человек это его мысли. «Что ты, по-твоему такое? Миллионы и триллионы мыслей, воспоминаний, противоречий … которые вспыхивают в голове и исчезают». В критической ситуации сознание отбросит всю шелуху, обнажив истинное Я.

Как сопоставить эти два принципиальных момента повествования? Фальшивость и рассуждения о смерти и времени.

Помните фреску Микеланджело «Сотворение Адама» с потолка Сикстинской капеллы? Правая рука Бога вытянута навстречу руке Адама и почти касается её. Лежащее тело Адама постепенно приходит в движение, пробуждаясь к жизни. Рука Бога даёт импульс, а рука Адама принимает его, давая всему телу жизненную энергию. Это своего рода момент получения души, первая секунда осознанной жизни. Когда я её рассматриваю, мне всегда кажется то между двумя пальцами проходит искра, хотя это всего лишь трещина на штукатурке, но все же она очень символична.

Так вот со второй секунды жизни у человека уже есть прошлое, наполненное опытом в первую очередь опытом существования в социуме, который накладывает на каждого свой отпечаток. С каждой секундой существования в социуме на нас как, на луковицу накладываются слой за слоем различные маски или персоны, загоняя внутреннее Я все глубже и глубже. Чем как не поисками внутреннего Я занят главный герой рассказа. Он не находит его в жизни, и пытается найти в смерти, именно в том последнем мгновении, когда человек отдаёт тот самый импульс, который некогда был ему дарован. Вот такая версия.

Рассказ мне скорее понравился, чем нет. Были места, где глаз спотыкался об небольшие корявости перевода, но в целом он показался мне совсем не плохим. Автор страшно подробен и не глуп, читатель с ним не забалует, чуть отвлечешься и уже ничего непонятно.

К названию рассказа. В тексте неон или неоновая аура подается в контексте сияния, которое как бы исходит от главного героя, когда на него смотрят другие, т.е. это своего рода метафора его образа того ореола что видят другие, соизмеряясь с тем, что они о нем знают. Почему он старый добрый остается только догадываться.

Наотмашь меня ударило, когда "Если ко мне придет хоть еще один яппи и начнет ныть, что не может любить, меня стошнит". По-моему, я даже подавилась водой. И если с "Женщиной в депрессии" мне смутно и невнятно, то тут такой кристальный рассказ, такой потрясающий рассказ, такой мой и такой про меня, что теперь я знаю, каким будет мой ответ, если - "А какой ваш любимый рассказ"? Или - "с кем из литературных персонажей ты себя ассоциируешь?"

Хочется использовать клише "не могла оторваться от рассказа", но ведь могла и отрывалась: на работу, на воду, снова на работу, на ленту в твиттере, на загугливание непонятных слов. И на обдумывание того, нравится он мне на самом деле или я в таком восторге от того, что этот рассказ высоко ценится тем, кто значим чрезвычайно для меня. И не хочу ли я любовью к этому рассказу произвести тем самым впечатление на этого человека. А упоминая об этом впечатлении тут, в этих строках, подспудно надеяться, что он заглянет в мои рецензии и отметит это недоскромное признание и почитание себя. Привет, дорогой мой человек.

Почти такие же изящные слова, как появление Фостера Уоллеса в конце, я набрасывала на библиотечном формуляре на этот рассказ для этого сайта, но забыла его, формуляр, на работе и знаю, что если не запишу сейчас, то не запишу никогда. И мне одновременно обидно, я же могу лучше рассказать про "Старый Добрый Неон", но ведь если не запишу сейчас, то действительно никогда не запишу.

Появление Фостера Уоллеса в конце - мне давно не было так хорошо, и если до этого всё фальшь и знакомое, и чувство превосходства вкупе с самоуничижением, как это по-нашему-то, ха-ха-ха, то появление Фостера Уоллеса - это такое искупление себя же, чуть ли не катарсис, правда, мне стало легко, и хорошо, и кристально.

Ещё у меня изменилось в процессе чтения отношение к вот этому рассказу, но я решила не менять оценку, чтобы демонстрировать постоянство и что-то ещё демонстрировать.

Слово переводчику и ссылка на рассказ.
И я сдержала желание делать сноски и пытаться подражать Дэвиду Фостеру Уоллесу, но не сдержалась и подчеркнула этот факт в последнем предложении рецензии.

Если вы никогда не страдали, но хотите – заведите ребенка.
⠀
Так написал Дэвид Фостер Уоллес в одном из рассказов сборника «Забвение».
⠀
А если вы не готовы заводить ребёнка или у вас есть и всё равно не то, почитайте Дэвида Фостера Уоллеса. Ошеломляющие страдания.
⠀
В «Забвении» мы смотрим, как патологически тревожные люди пытаются справиться с жизнью. Получается у них так себе, прямо скажем. У кого-то полузаконными методами серединка на половинку вырисовывается подобие борьбы, а кто-то всухую проигрывает. И автор даже не дописывает концовки, обычно такая манера оставляет надежду, не в этот раз.
⠀
Первое впечатление у меня было как от Чехова – вроде нормально, жизнь не огонь, да все там будем, чего уж. А потом чпок – и читатель с головой в море печали. И автор вроде как советует смириться (не напрямую! моя интерпретация), дело мол житейское. А читатель кричит – серьезно?! Что ты такое говоришь?!! Невыносимо совершенно.
⠀
Текст сам по себе держит в напряжении, то и дело приходится задуматься об аббревиатуре или слове, которое употребляется в непривычном значении.
⠀
Нагромождение слов незаметно роет яму отчаяния, в которую читатель ухает внезапно бесповоротно парализующе.
⠀
Кошмар. Великолепная книга.

Я так бодро ворвалась в "интеллектуальную" литературу пару лет назад - сначала философские романы, модерн, постмодерн, всё так гладко идёт, только об Миллера споткнулась - не всё поняла,но глубоко и остро, моё уважение  автору - и помчала дальше.
И тут случился Уоллес.
Нет, ребята, до него я не доросла.
Сложный слог, тяжёлые темы. Если есть какая-то семиотика, то я её не разглядела, потому что даже по верхам трудно.
Возможно, когда-нибудь. Не сейчас.

Да, я знаю, что это не повод ставить книге маленькую оценку, но объективнотя на книгу взглянуть не могу, а субъективно -  в итоге бросила и не дочитала.