Тело Папы

Бюст, который сегодня тоже находится в Ватиканских гротах, видимо, тоже был высечен Арнольфо ди Камбьо, возможно, в связи с Юбилеем. Современник событий Зифрид Бальхаузенский видел его в 1304 году рядом с гробом Бонифация VIII. Еще важнее, чем время и место, то, что это первый скульптурный портрет живого папы, идентифицируемый и засвидетельствованный письменно, который был поставлен в церкви. Это также первое скульптурное изображение понтифика, благословляющего правой рукой, а в левой держащего ключи. Кроме того, это первое изображение папы в тройной тиаре и первое скульптурное изображение живого папы, поставленное рядом с его могилой. Наконец, этот бюст стилистически удивительно похож на бронзовую сидящую статую св. Петра в Ватиканской базилике.
Есть еще один уникальный момент: никогда еще тиара не изображалась такой высокой: в локоть. Ее круглая форма символизирует макрокосмос, поскольку сфера – совершенная фигура, локоть – мера Ноева ковчега. В булле Unam Sanctam Ноев ковчег – прообраз Церкви. Как Ной правит им, так правит и папа Церковью, «единой и святой». Этот аргумент Бонифаций VIII использует и в письме 9 октября 1299 года, вспоминая о прощении, дарованном семейству Колонна. «Святую единую Церковь» он видит воплощенной в папстве, «более того, в себе самом». Таким образом, в жестах, атрибутах и символике (благословение, ключи, тиара) ватиканский бюст на самом деле представляет собой из ряда вон выходящий памятник «производства собственной памяти», «живое изображение», не имеющее прецедентов в истории саморепрезентации средневекового папства.

«Отцы не следили за мерой в питании и питье, во сне и бодрствовании, в движении и покое… Меры не знал никто из смертных, ни врачи, ни богачи, ни даже бедняки». Из-за этого с самого начала и разрушилась «комплекция» уже у отцов, у них стали рождаться больные дети, в свою очередь слабевшие из-за неправильного поведения и рождавшие еще более больных детей. Одно за другим, каждое поколение «ускоряло и умножало разложение и укорачивало жизнь», как это «можно видеть и в наши дни». Однако и того и другого можно избежать, чтобы люди доживали до установленных Богом и природой пределов, ведь «не Бог, не природа и не наука привели к разложению, но глупость человека». Средства для остановки старости Бэкон видит в «опытных» знаниях: астрономии, оптике и алхимии. Именно они «могут исправить ошибки в заботе о своем здоровье, которые каждый из нас совершает с рождения».

После начала творения, как мы читаем, люди жили девятьсот и более лет. Но жизнь человеческая постепенно уменьшалась. И сказал Господь Ною: «Не вечно Духу моему быть пренебрегаемым человеками, потому что они плоть; пусть будут дни их сто двадцать лет» (Быт 6.3). Этот срок был установлен как для всей жизни, так и для покаяния. С тех пор, согласно писаниям, редко люди жили больше. Но жизнь человеческая все умалялась. И вот говорит псалмопевец: «Дней лет наших – семьдесят лет, а если в силах, восемьдесят лет; и большая их часть – труд и болезнь» (Пс 89.10). А теперь «Не малы ли дни мои» (Иов 10.20)? Дни наши «бегут скорее челнока» (Иов 7.6). «Человек, рожденный от жены, краткодневен» (Иов 14.1) и проч. Теперь уже немногие доживают до шестидесяти лет, весьма немногие – до семидесяти. Там же.

В вопросе о краткости жизни для Лотарио, как и для всей предшествующей традиции, переломным моментом стал Великий потоп: долголетие праотцев, живших больше 900 лет, уже никогда не повторится. Однако 120 лет оказываются большой редкостью, но не чем-то невозможным. Кроме того, само постепенное сокращение жизни, которому человечество подверглось после потопа, напрямую не связывается с Грехопадением. Концовка ностальгическая: «Теперь уже немногие доживают до шестидесяти лет, весьма немногие – до семидесяти».

В «Ничтожестве человеческой природы» Лотарио де Сеньи посвятил старости две главы первой книги. Риторика тягот, приходящих с возрастом, здесь сильна и эффективна, но еще полностью основана на традиционной образности. Интереснее пассаж о краткости жизни. Тридцатипятилетний автор начинает с того, что люди в начале своей истории жили до 900 лет и более. Затем жизнь человека начала сокращаться, и Господь, разговаривая с Ноем, установил предел в 120 лет. С тех пор очень немногие прожили дольше. А поскольку дни человека все укорачивались, псалмопевец Давид сказал: «Дней лет наших – семьдесят лет, а при большей крепости, восемьдесят лет; и самая лучшая пора их – труд и болезнь».

В XIII веке впервые в истории папства мы видим планомерную разработку сложной и четкой логистики, как экономической, так и культурной, направленной на cura corporis, заботу о теле пап и кардиналов. Дело доходило здесь до одержимости, как и с поиском удобного отдыха, recreatio corporis. Разве не удивительно, что с первых десятилетий источники настойчиво твердят о болезнях понтифика, о присутствии врачей у ложа усопшего? В «Большой хронике» Мэтью Пэрис упоминает крест из слоновой кости, который магистр и «папский медик» Ричард получил от умирающего Григория IX: «папа очень ценил этот крест и хотел подарить дорогому для него человеку»[882]. Душеприказчики кардинала Джерардо Бьянки заплатили аж восьми врачам, некоторые из них были виднейшими авторитетами в медицине своего времени. Во время вакансии, начавшейся в Перудже 7 июля 1304 года со смертью Бенедикта XI, кардиналы, считая, что «власть и авторитет римского понтифика, пока пустует престол, остается в кардинальской коллегии», решили отложить конклав, в том числе для того, чтобы их могли посетить «врачи с лекарствами».