Fup: A Modern Fable

[Джейк]:

Много чего нельзя объяснить, а может, и вообще ничего. Интересное дело — поудивляться или порассуждать, но главного забывать нельзя: принимай все как есть и живи, с чем живется.

— Ладно, черт с вами, я был бессмертен, пока не умер.

При всякой, даже самой малой возможности Джейк был счастлив изложить любому человеку, попадавшему в пределы слышимости, три страшных секрета про то, как быть, если не имеешь ни малейшего представления, что делать. Вот эти секреты в том железном порядке, в каком он сам их расставил: интуиция, мотивация и авось.

Джейк вкладывал щедрые куски в самые рискованные спекуляции и постигал на трудном опыте, что слово не воробей, а очень дорогая птица.

Если отпускать разум далеко и надолго, он может заблудиться.

-- Ты знаешь, я видел тридцать тысяч закатов и не помню двух одинаковых. Чего же нам ещё хотеть?

Он не особенно переживал из-за того, что подвела интуиция — она частенько промахивается, иногда вообще подсказывает с точностью до наоборот, но когда все сходится, экономит столько времени, что душа скачет вперед... и, конечно же, нельзя отвергать исконное человеческое удовольствие оказаться правым с самого начала.

За несколько лет напиток стал культовым среди ценителей бессвязного забвения…

индеец сунул ему в руку клочок бумаги и, задыхаясь, просипел булькающим предсмертным шепотом:
— Пей. Будь спокоен. Проживешь вечно.
Джейк развернул бумажку. Это был рецепт виски.
— Что ж тебе, черт побери, самому от него не перепало? — сказал он индейскому трупу.

Сперва он надеялся продавать свой виски на радость людям, но соседям — в большинстве своем трудягам-овцеводам — явно не доставало вкуса и терпения, чтобы оценить столь утонченный напиток, хотя позже многие нашли этому эликсиру иное применение. Они заливали его вместо горючего в тракторы, поджигали с его помощью пни и одной каплей на пинту воды лечили все нападавшие на скот хвори, от поноса до легочного червя.

Он легко научился довольствоваться малым. Когда кончался виски, он наскребал по углам на новую порцию, а если нападала охота до чего-нибудь сверх обычных нужд, со всей кротостью ее игнорировал.

С тех пор поездки в кино проходили гладко. Кроха и Дедушка были неравнодушны к вестернам, особенно к тем, где крутые гангстеры рубились с добросердечным шерифом. Дедушка, успевавший к этому времени хорошенько набраться из второй за день бутыли, всей душой болел за бандитов и прочие силы беспорядка…

В один прекрасный день конца 60-х к ним на ранчо забрел хиппи. Моргая вакуумными глазами, /…/

В закатном небе он разглядел, как на юг вслед за солнечным светом летит неровный утиный клин, но, вопреки обыкновению, в душе Джейка ничего не шевельнулось. У него теперь есть за кем смотреть и о ком заботиться. Он чувствовал, что обрел себя. А утки разберутся сами.

Чтобы завоевать доверие и стать реальностью, настоящим чувствам нужно время.

История показалась дедушке вполне сносной, хотя, конечно, херня. Он выключил свет и задремал.

Интересное дело – поудивляться или порассуждать, но главного забывать нельзя: принимай всё как есть и живи, с чем живётся.

Редкие нарушения ежедневного распорядка становились частью более общей гармонии.

[Кроха строит заборы]:

Он любил работать с проволокой, ибо она звенела, а Кроха не знал большей радости, чем отщипнуть верхнюю прядь колючки и слушать, как она резонирует с белым светом по всему заборному кругу. Лаб Ноланд называл эти заборы «Крохиными гитарами» и утверждал, что слышал их чистый тон в Сьеррах, когда однажды, в особенно ясный день, рыбачил на озере Билер за двести миль от этих мест. Народ, однако, счел это утверждение обычным лаб-ноландовским гоном.