Отзывы о книге Плотницкая готика

Имя американского писателя Уильяма Гэддиса мало что говорит российскому читателю. Он написал 5 романов из которых на русский переведён пока только один «Плотницкая готика» (1985). И этому есть причина невероятная сложность текста. Переводчики решили просто пропустить первые два романа которые и прославили имя Гэддиса (The Recognitions и JR). Начали сразу с третьего он в несколько раз меньше.

Итак знакомьтесь. Уильям Гэддис собственной персоной. Это его автопортрет в строгом костюме с галстуком но без головы зато с неизменным хайболом виски в руке. Возможно вы видели его сегодня вечером в баре. Или кого-то вроде него. Если конечно достаточно выпили. Родился будущий писатель в 1922 году а спустя 33 года решил представить читателю некие «Распознавания» в количестве без малого 1000 страниц. Говорят наборщик в середине своих трудов просто отказался продолжать работу над текстом и обратился за советом к своему духовнику который подтвердил его право бросить это занятие. Рецензенты назвали роман нечитабельным мучительно извилистым утомительным и запутанным. В чем же было дело. А дело было в том что Гэддис с самого начала нашёл свой стиль непрерывный диалог в котором почти полностью отсутствуют описания и авторские отступления. В результате читателю приходится самому разбираться кто что говорит. И этот диалог не только наполнен многочисленными отсылками и цитатами но и мастерски копирует особенности живой беседы повторения бубнеж «невнимание» к знакам препинания. В результате ты спотыкаешься на тексте и это делается автором специально ибо он не хочет читателя развлекать.

Теперь давайте обратимся к тому ради чего всё и затевалось. 269 страниц интриги. Незадолго перед этим я имел удовольствие прочитать «Плюс» Джозефа Макэлроя это те же 269 страниц только посвященные беспрерывному размышлению сознания в космосе. И знаете по сравнению с «Плюсом» роман Гэддиса словно очертания знакомой с детства пятиэтажки после творений Антонио Гауди. Как же я искал этот «Плюс» кто бы знал. И вот он в интернете начинаю. Мне интересно было бы пообщаться с каким-нибудь биофизиком который помог бы мне разобраться вот с этим:

Яркость загибалась и возвращалась. Но что это за птицы вокруг в тенях? Яркость могла двигаться. Она всегда была здесь. Сейчас она новая. Он знал, что прав. Она возникла из темноты, которая новой не была. Имп Плюс не желал слов для яркости, и сейчас нужные Имп Плюсу слова — не пульсы сообщений, что поступают на частоте с Земли, запрашивая показания глюкозы. Но яркость не была лишь яркостью. Она превратилась во что-то еще, достигающее Имп Плюса. Зеленое не чтобы есть. Имп Плюс знал есть. Имп Плюс взял подъем. Зеленое не чтобы есть. У него глаза, и они едят.

Я плакал и продирался через эти 269 страниц абсолютно бессобытийной последовательности слов. Затем немного отдышавшись прочитав «Бэтмана Аполло» Пелевина и «Любовника» Маргерит Дюрас как перебивку я взялся за «Плотницкую готику» потому что как утверждает Дракула у Пелевина цитируя Будду (не спрашивайте) «любое движение ума является страданием или становится его причиной». Мы страдаем в любом случае так почему бы не за книгой.

И… я получил огромное удовольствие. Я закончил читать и взялся за этот текст снова. Давайте немного сюжета а потом я перечислю почему «Плотницкая готика» достойна вашего внимания.

Главные герои семейная пара Лиз и Пол снимают старый дом стиля той самой плотницкой готики. Это архитектурный стиль распространенный на Юге Америки деревянная «подделка» викторианских каменных особняков. Я сразу представляю себе знаменитую картину Гранта Вуда «Американская готика»:

Он построен чтобы на него смотрели снаружи…у деревенских архитекторов и плотников здесь всё вторичное да, эти грандиозные викторианские особняки со множеством комнат и огромной высотой и куполами и чудесным замысловатым литьём. Вдохновлялись средневековой готикой но у бедных работяг ничего не было, ни камней ни кованого железа. Только старые простые надёжные материалы, древесина да молотки да пилы да собственная неуклюжая изобретательность свели все оставшиеся от мастеров грандиозные фантазии до человеческого масштаба собственными придумками… лоскутное одеяло задумок, заимствований, обманов, внутри мешанина из благих намерений будто последняя нелепая попытка сделать то что стоит делать пусть даже в таких мелких масштабах, потому что он же выстоял, верно, дурацкие придумки и всё такое выстоял девяносто лет.

Вот такой дом и всё действие будет происходить в нем. Как бывают герметичные детективы так «Плотницкая готика» герметичный семейный роман. Но при этом в нем есть элементы политического триллера и антивоенного манифеста (Пол ветеран войны во Вьетнаме). И это не говоря о мощном наступлении на религию с научной точки зрения. Но прежде всего это семейная история история разлада между супругами.

Основных героев четверо.

Лиз Бут дочь богача который недавно умер а все его деньги и имущество оказались в трасте чьи попечители предпочитают держать наследников впроголодь.

Пол ее гиперактивный супруг с вьетнамским синдромом который пытается отвоевать у попечителей хоть что-то попутно ввязываясь в самые разные финансовые аферы. Худшей из них становится идея раскрутить некоего преподобного Уде до лидера мнений христиан-афроамериканцев чтобы потом торговать его влиянием на выборах.

Маккэндлесс пожилой геолог владелец дома который неожиданно появляется на пороге и вторгается в жизнь Бутов. Фамилия (McCandless если убрать Мс а это сейчас практически неизбежно то получится «без свечи» «без света») как бы намекает что он не так прост ему есть что скрывать.

Билли брат Лиз неприкаянный и вечно одалживающийся у нее.

Почему это захватывает?

Есть крепкий сюжет с которым Гэддис умело работает. Автор явно любит пьесы и Древнюю Грецию (отсылки в тексте к диалогам Платона; фамилия уборщицы Сократ мадам Сократ с ней общаются по-французски это забавно). Я первый раз сталкиваюсь с тем что основополагающие события произведения (соблазнение героини смерть героя) происходят где-то за кадром. В древнегреческом театре было принято что убийство происходит не на сцене. И у Гэддиса ты должен догадываться что вообще произошло из телефонных разговоров или прочитанных другими персонажами заголовков газет. Кстати о юморе. Он своеобразный в моём вкусе.

— Я скажу тебе одно, люди не думают. Ты там ковыряешься в моих книгах может заодно поищешь… — Не надо, нет не заводи опять, поищи вторую книгу «Государства» бери с собой и почитай, добрая и весёлая мы это уже проходили, не надо… — Нет-нет-нет, нет это «Критон». Где неважно что думает большинство поскольку они не могут сделать человека ни разумным ни неразумным, ты ищешь «Критон», вон там сразу рядом с энциклопе…

Удовольствие от работы с текстом настоящим «лоскутным одеялом» фрагменты истории раскиданы по страницам и нужно кропотливо собирать этот паззл. Пунктуация делает из романа настоящий «потоп сознания». Но такой стиль позволяет выделить очень чёткую мысль сейчас мало кто умеет слушать. Герои-эгоисты (кроме пожалуй Лиз) замкнуты в своем мирке ничего больше их не интересует Пол заставляет Лиз участвовать в своих аферах и не даёт ей рта раскрыть по другому поводу Маккэндлесс рассказывает про войны в Африке и религиозное невежество так что его не остановить. Дополнительная сложность чтения в том что речь героя может например чередоваться с цитатами из фильма «Джен Эйр» который идёт по включенному ТВ.

Литературные отсылки. Помимо Платона и Бронте это Библия Шекспир а также стихотворения малоизвестных авторов в том числе Робинсона Джефферса про мудрецов и кузнечиков которое я приведу целиком где-то в конце. Изначально автор планировал дать роману название «То время года» по началу 73 сонета Шекспира об угасании любви. А на обложке планировалась репродукция картины техасского художника Чарльза Андерсона «Вознесение» зарисовка пришествия Спасителя над автомагистралью Далласа.

Гэддиса привлекает антагонизм конфликт который необходим чтобы двигать действие в пьесах наука-религия ложь-правда молодость-старость мужское-женское мировосприятие.

Очень тонкая линия между правдой и тем что происходит на самом деле.

Знание и правда не особенно-то нужны в мире где царит глупость. Пол прямо говорит Будешь широко мыслить мозги растекутся

Гэддис циник и реалист неприспособленной к жизни «голубке» вроде Лиз придётся несладко. Но она и не пытается улететь из дома который не стал для нее настоящим а ведь муж ее бьет («стокгольмский синдром» разве что). Да еще про судьбу Лиз спойлер из следующего романа кому интересно

Глупость есть намеренная культивация невежества.

Проблема в том что с невежеством (Рио в Аргентине «Сердце тьмы» написал Фолкнер) можно справиться а с глупостью нет (глупость это привычка от которой чертовски трудно отучиться) будь то религиозные фанатики идущие в крестовые походы запрещающие аборты или уверовавшие в истину различных ТВ-пропагандистов обыватели. В мире куда больше глупости чем злого умысла но от этого не легче.

Думаешь молодых надо учить возмущаться?.. Новое поколение винит прошлое за унаследованный бардак и всех гребёт одной гребёнкой потому что видят только то чем мы стали, лежат в засаде стоит оступиться и они нападают, схватись за одну соломинку целесообразности и они уже упрекают за то что предал себя, предал их, за то что продался как те кто пишет плохие книги и плохое всё те кто старается изо всех сил... Первую половину проклятой жизни ты усложняешь мир в желании перепробовать и исправить всё а вторую половину прибираешь бардак который наделал в первой, вот чего они не понимают. Наконец осознаёшь что не можешь оставить мир лучше чем его принял а можешь только постараться не оставить хуже но они тебя не простят, собираются гурьбой в конце дня как на закат в Ки-Уэсте... Все туда съезжаются... смотрят как солнце падает словно ведро с кровью и хлопают-ликуют как только оно пропадает, тебя спроваживают с проклятым ликованием и только и рады что больше не увидят

Я не читал нигде такого настоящего описания близости.

Она зарылась лицом в подушку, обе руки в кулаках — нет! его дыханию на её плече, на бликах испарины в каплях на белизне шеи лучше «шеи», и его рука спустилась по её спине расширить разлом, его вес навалился, когда так внезапно она развернулась схватить его руками и ввести, голова закинута и полный изгиб горла поднимался в полой арке подбородка, стремящейся ему навстречу задушенным плачем вместо звука до самого конца, пока он сам не упал отчаянно ловить воздух неподвижно рядом с ней, когда поймал и когда, через пару минут, соскользнул с края кровати собрать штаны, носки, после одетой рубашки остановился посмотреть на неё сверху вниз. Голова на правом плече, глаза закрыты и рот нараспашку, выдавая жизнь не более чем неровным дрожанием нижней губы, втягивающейся с каждой попыткой вдохнуть и затем отпадающей проронить застывший кончик языка, смотрел на неё сверху вниз так, словно никогда в жизни не видел, словно годы и самая её личность бежали от неё, забрав с собой весь разум или надежду на разум и уж точно всякую красоту, или претензию на неё, ноги широко раскинуты и руки безвольно рядом с телом, большие пальцы ещё вмяты в ладони, и, когда он наклонился накинуть на неё простыню, пока та опадала между грудями и между снова поднявшихся на цыпочках коленями, разом её грудь быстро заходила, язык появился начисто слизнуть испарину с верхней губы и дыхание в горле стало громче, и затем с шумным вздохом она перевернулась на бок и застыла, и он нагнулся поднять ботинки и поторопился из комнаты.

Прости Маргерит но твои (внесенные между прочим в «1001 книгу которую надо прочитать») неуклюжие попытки в «Любовнике» в сравнении выглядят как нелепая поделка неловко читать:

Восхитительно нежная кожа. Его тело. Худое, слабое, лишенное мускулов, словно тело больного или выздоравливающего, безволосое, в нем нет ничего мужского, кроме полового признака, такое хрупкое, незащищенное, страдающее. Она не видит его лица. Не смотрит на него. Только гладит…ласкает золотистую кожу, отдается новому, незнакомому ощущению. Он стонет, всхлипывает. Захлебывается своей невыносимой любовью. И, не переставая плакать, делает это. Сначала ей больно. Но потом боль исчезает, уступает место чему-то другому, медленно покидает ее, тонет в волне наслаждения. Наслаждение окутывает ее. Словно безбрежное, ни с чем не сравнимое море.

В часы тяжёлые завидовали мудрецы Маленьким людям, веселящимся беззаботно, словно кузнечики В лучах солнца, едва ли думая о прошлом и никогда о будущем. И если вдруг они когда-то посмотрят вперёд, То сделают это в полусне, с ухваткой поколения, Что снова и снова делает глупости каждые тридцать лет; они едят и смеются, Стонут в трудах, разлуках и войнах, Танцуют, болтают, одеваются-раздеваются; а мудрецы в это время делают вид, Будто завидуют летним букашкам; Нужно отдать должное умению мудрецов насмехаться. Будущим владеют сила и страсть, Верещит семейство кузнечиков: "Что нам до будущего, Если всё равно мы умрём?" Ах, кузнечики, Смерть - это жестокий жаворонок: Но умереть, создав нечто более достойное столетий, Чем кости и плоть, - значит отбросить слабость свою. Горы - лишь мёртвые камни, люди Восхищаются ими или же их ненавидят за высоту и молчание дерзкое, Но хладнокровье подобное встретишь Далеко не у каждого из мертвецов.

Американского писателя Уильяма Гэддиса часто ставят наравне с Джойсом, однако в России он мало известен. И только в этом году героическими усилиями pollen-press.ru на русский язык впервые переведён его роман «Плотницкая готика» (третий из пяти его романов). 

Среди немногочисленных отзывов о творчестве Гэддиса, которые я нашёл на русском языке, есть мнение, что «Плотницкая готика» самая простая и наименее сильная из его художественных текстов. Однако, если этот роман «слабый», то я не представляю какой силы остальные его романы, потому что «Плотницкая готика» - это шедевр.

 Действие происходит в особняке, который снимает семейная пара Бутов. Текст практически полностью состоит из диалогов, иногда прерываемых отступлениями (очень крутыми, хочу заметить). Камерность романа и сплошные диалоги подобны театральной пьесе, а то, что многие события, влияющие на сюжет, остаются как бы за кадром, напоминает древнегреческую трагедию. 

Для меня одним из главных критериев отличного текста является возникающее после прочтения желание писать также (в данном случае важно именно ощущение, а не реализация). После «Плотницкой готики» возникло желание писать такие же крутые диалоги - разнообразные, местами срывающиеся в поток сознания, местами пикировки в стиле  новой драмы, с уникальным и узнаваемым голосом каждого персонажа. В то же время помимо голосов персонажей в текст врывается радио и телевизор, а телефонные разговоры являются чуть ли не ключевым двигателем сюжета. 

Роман Гэддиса наполнен бесконечным говорением, будто герои пытаются словами сохранить распадающуюся ткань бытия (распад семьи, коммуникаций между людьми одна из главных тем романа). 

На первом уровне это роман с элементами политического триллера. Гэддис в лучших постмодернистских традициях смешивает низкие жанры с высоким, переосмысливает классические сюжеты («Джейн Эйр»), высмеивает политиков и религию.

«Плотницкая готика» настолько  многослойный текст, что для обозрения всех его смыслов и тем, требуется как минимум монография. Однозначно Гэддиса надо читать и перечитывать. Жаль его так мало по-русски

Американская писательница Синтия Озик назвала Гэддиса подобным потопу, и, прочитав "Плотницкую готику", не могу не согласиться. Плотный, мощный, тягучий и вязкий поток потопа Гэддиса увлекает, захлестывает и утаскивает на глубину, пока ты пытаешься поднять голову на поверхность и вдохнуть хотя бы немного воздуха. Сбивает с ног и с толку.

Даже сюжет собирается с трудом, не сразу проявляется в череде сбивчивых и нервных диалогов, с путанной пунктуацией, оговорками и упреками. Диалогами как на подбор не слишком надежных рассказчиков, речами, которые с пылом произносят, но без охоты слушают. Но хотя бы с местом действия как будто понятнее — старый дом, который снимают центральные персонажи, в котором без умолку трезвонит телефон. Дверь в дом открыта, телефон звонит (опять!), сюда приносят почту и заказы из продуктового, но создаётся впечатление, что ты заперт в этом тесном старом доме навсегда и тебе только остаётся ждать, когда наступит кульминация.

В книге чуть меньше трехсот страниц, и чтение было сравнительно быстрым, но очень напряженным и, дочитав, почувствовал себя хотя и довольным собой, но уставшим, как будто я старался бороться с потоком Гэддиса, а не, наоборот, отдаться ему. Уильям Гэддис сам говорил, что его читать непросто, что он требует кое-чего от читателя и это тоже действительно правда. Слои и смыслы, отсылки и аллюзии — еще одна книга, которую мне перечитывать и перечитывать.

СОЯ: 8+9+10=9,0

Если воспользоваться излюбленным приемом сюрреалистов, так называемым автоматическим письмом, то не стоит рассчитывать, что итогом для вас станет новая "Плотницкая готика" Гэддиса. Однако читателя, столкнувшегося с постмодернистской литературой впервые, прием автора может ввести в некоторое недоумение, непонимание и, как итог, нежелание читать книгу. Обывательский взгляд, что чтиво должно быть легким и непринужденным, подойдет разве что поклонникам незамысловатых ромкомов. Желающим вчитываться и препарировать тексты, находя и открывая для себя новые грани литературы - это отдельный вид наслаждения.

А теперь по порядку. Конечно, первое, что приходит на ум, когда слышишь название романа - это наиболее известная картина американского художника Гранта Вуда, только со смещением в 50 лет [вперед]. Один простой факт, который позволит вам самостоятельно принять решение вступить в дом/роман, где происходит человеческо-читательское жертвоприношение - это слова самого Гэддиса: "Меня нелегко читать. Я же кое-чего требую от читателя, и многие обозреватели говорят, что я требую слишком многого; так говорят даже те из них, кому нравятся мои произведения, но это труд, а книга сложна, и, как я уже говорил, ее нелегко читать".

Пусть вас не сбивает с толку почти отсутствующие знаки препинания, или же порой взятые в одно предложение мысли автора и героев книги. Все это сделано намеренно, чтобы читатель растворился в происходящем действии романа, словно таблетка шипучего аспирина, сдобренная парочкой хороших глотков виски. Гэддис хотел, чтобы лицо, листающее страницы его романа, не торопилось никуда, но вместе с героями книги переживало нарастающую бурю бесконечного разрушения, словно взрыв атомной бомбы, произошедшей за сотни миль от вашего местопребывания, но неотвратимо настигающий и уничтожающий вас самих.

Элизабет - богатая наследница, состоящая в браке с вспыльчивым и невнимательным Полом, вынужденная кормиться крохами от своего наследства и на военное пособие мужа-ветерана Вьетнама. Сам Пол, подрабатывающий на поприще пиара, чей последний клиент - священник из евангельских христиан. Брат Элизабет Билли, (ex)уголовник и (ex)наркоман, который прожигает свои лучшие дни, но часто вспоминает сестру, заодно стреляет у нее деньги. Домовладелец мистер Маккэндлесс, что держит запертой комнату в доме, который снимают Пол и Элизабет... В какой-то момент гул голосов обрушивается нестерпимой болью, страхом и тошнотой на читателя, оставляя одно желание - выдержать этот напор и дойти до конца, несмотря ни на что.

Вообще, имейте в виду, что роман бесконечен. По определению. И по Гэддису. Но тонкая и кропотливая работа автора со словом захватывает и заставляет чувствовать под собственной кожей инородные частицы, что смело впрыскивает писатель уколами своей шариковой ручки. Черный юмор, невыносимость, замкнутость, одиночество, эгоцентризм, дуальность aka мужское/женское. Здесь всего хватает, как и микс таких взрывоопасных веществ, как политические технологии, религия, черные, эволюция, золото, миллионы, секретные операции ЦРУ...

Читая роман мне на память приходила книга "Камень терпения", где читатель волей автора также оставался стенами дома, где происходит что-то невыразимо ужасное. Но в "Плотницкой готике", мы еще и оставлены [почти всегда] и без автора. Всё, что у нас есть - это чужие слова, к которым мы, наконец-то, должны научится прислушиваться. Если вы задаете вопрос, а надо ли оно вам? Уже хорошо. Пробуйте. Даже в разбитое зеркало можно увидеть и самих себя, главное не испугаться.

В час тяжёлый завидовали мудрецы Маленьким людям, веселящимся беззаботно, словно кузнечики Под пятнами солнца, едва задумываясь о том, что было и никогда не думая наперёд. Робинсон Джефферс , стихотворение "Wise men in their bad hours"

  Давеча, в начале февраля, снова посетил Культурный Центр Андрея Вознесенского. В тот вечер прошла первая открытая литературная дискуссия из цикла «Будут спойлеры», "разговоры с переводчиками самых громких книг современности в формате ток-шоу", посвящённая переводу «Infinite Jest» . Главными героями того вечера были его переводчики - Алексей Поляринов и Сергей Карпов. Вот ссылка на запись трансляции встречи - тык. После её окончания мне удалось перекинуться с Сергеем парой слов о литературе, которая нравится нам обоим, в том числе затронув творчество Уильяма Гэддиса. Какого же было моё удивление, когда Сергей сказал, что, собственно, он и есть тот переводчик, что будет заниматься (или уже занимается) переводом «Carpenter's Gothic», который должен выйти в этом году (а может и нет) благодаря издательству Pollen press. И даже при том, что я уже внёс в этот проект немножко доната, я не знал (наверное, невнимательно читал), что переводить книгу будет Сергей Карпов. Узнав от него об этом, я конечно же сначала обрадовался, потому что мне как минимум интересно посмотреть на реакцию русскоязычного читателя на творчество одного из сейчас самых важных для меня писателей, а затем призадумался: "получается, оригинал я купил уже несколько месяцев назад, ездил специально на другой конец Москвы, чтобы его забрать, а самым первым рецензию на Лайвлибе не напишу?". Непорядок. И вот, отложив в сторону прочие книги, я решил посвятить несколько выходных тому, чтобы дочитать уже начатую «Carpenter's Gothic» - «Плотницкую готику».

  Кому же как не мне написать что-то первым на Лайвлибе о «Плотницкой готике», потому что я первый, кто написал здесь рецензии на предыдущие работы Гэддиса - «The Recognitions» (1955) и «J R» (1975) (для справки, пока я только начал писать эти строчки, на русском языке существует лишь одна рецензия на «Плотницкую готику», принадлежащая Максу Немцову - тык, и перевод от Pollen press старой рецензии профессионального литературного критика - тык). Но дело, конечно, не только лишь в этом, а в том, что я являюсь фанатом Уильяма Гэддиса, а если точнее и уже переходя на развёрнутый ответ: я являюсь фанатом формы художественных трудов Гэддиса в силу того, что даже больше, чем сюжет, меня привлекало и до сих пор привлекает то, как именно Гэддис в своих книгах показывает читателю модель чистого хаоса и энтропии с помощью нескольких художественных приёмов:

  - главная сюжетная линия присутствует, но она буквально растворена в огромном количестве других "побочных" сюжетных линий (к «Плотницкой готике» это не совсем относится, так как в ней не так много других сюжетных линий, как в предыдущих двух романах), одновременно с этим ключевые для главного сюжета события Гэддисом не выводятся на первый план, из-за чего запросто можно пропустить почти всё, что только можно, и остаться буквально с дыркой от бублика и с недоумением о того, что "...и чего в нём такого нашли?", и мне уже очевидно, что Гэддис прекрасно понимал это, когда писал свои сочинения, из-за чего сразу встаёт закономерный и логичный вопрос: раз он сам себе отдавал отчёт в том, что нарочно создавал такие трудности для чтения (которые на самом деле легко решаются с помощью простой читательской работы), то стоит ли потом удивляться, что тебя практически никто не читает и знает лишь по эссе Джонатана Франзена ? А не является ли твоя "сложность" лишь следствием того, что тебе просто нечего сказать как писателю, ведь если творчество того же Томаса Пинчона (твоего преемника) на несколько порядков выше в плане информационной плотности, а если рассматривать "под лупой" твои произведения, то мы обнаружим, что там рассматривать-то практически нечего? Если каждая глава «Bleeding Edge» - это новое незабываемое приключение, то главы твоих сочинений - это развитие предыдущих глав с небольшим (в сравнении с Пинчоном) экскурсом в мировую культуру, но с тем условием, что для того, чтобы читатель мог наслаждаться новыми главами, он должен держать в голове и постоянно возвращаться к старым? Твой творческий метод, который замечательно, восхитительно точно передаёт будничный информационный хаос-мусорную свалку, в которой погряз современный городской житель, одновременно является причиной того, что твоё художественное литературное произведение становится не сложным, а просто нарочито и вызывающе нечитабельным. После того, как ты приложил все усилия для того, чтобы сделать произведение максимально запутанным (при этом в отличие от твоих коллег по творческому цеху предлагая мало пряников в виде либо юмора, либо интересных сюжетных поворотов, либо в виде интересных ссылок на реальные события, культуру), опрометчиво обижаться на то, что тебя мало читают в сравнении с твоими преемниками, которые пусть и не так точно воспроизводили тот информационный хаос, о котором вы все писали каждый по-своему, но которые предлагают читателю больше пряников и не поворачиваются так явно к нему одним местом, называя это "естественным отбором" - такая подмена понятий больше не пройдёт, тем более, когда в процессе чтения твоих произведений читатель приобретает и оттачивает навыки фильтрации информации, и ты сам пишешь о том, как важно to live deliberately - жить осознанно.

  - то самое усложнение, которое превратило тебя в Мистера Сложного, на самом деле стало легко предугадываемым уже в середине «J R» , поэтому читая «Плотницкую готику» начинаешь ловить себя на мысли о том, что что же останется в "сухом остатке" читателю, если он уже будет заранее знать, как именно играть "по твоим правилам"? Да практически ничего: лишь небольшой экскурс в поэзию Уильяма Шекспира, Томаса Элиота, пару старых фильмов, несколько песен, двух классических оркестровых произведений, нескольких исторических сражений, с десяток почти единожды упоминаемых видов птиц, пару-тройку экскурсов в историю палеонтологии, историю метрополий и их колоний, и, наконец-то, не более пяти актуальных (на момент выхода «Готики») событий, расширяющих пространство твоего сочинения за границы художественности с претензией на актуальность - в этом плане ты проигрываешь абсолютно во всём даже одному выпуску передач современных публицистов вроде Александра Невзорова или Евгения Понасенкова , которые в режиме реального времени дают тот же комментарий касательно современной действительности, что и ты, но в большем объёме, что ты даешь в своих работах. Проблема твоего метода в том, что для читателя, который до определённого момента ещё не имеет навыков чтения, он кажется действительно чем-то сложным и важным, что он и есть то, за что тебя уважают - для читателя же уже знающего то, как ты ведешь повествование, это будет лишь маскировкой писательской импотенции.

  Сюжет «Плотницкой готики» укладывается в семь глав, на протяжении которых Уильям Гэддис знакомит читателя с несколькими главными героями, перипетии чьих судеб и есть основной сюжет книги - в дебютном произведении Гэддиса и во втором их было в разы больше - «Готика» является небольшим комментарием к «The Recognitions» и где-то одной третьей частью «J R» в плане всех сюжетов и "пряников". Одновременно с этим «Готика» написана в той же форме, что и они, поэтому именно с неё читатель может начать знакомство с остальным творчеством автора, познакомившись также с присущим всем произведениям Гэддиса фирменным сарказмом и пессимизмом. Отличающей чертою Гэддиса от других авторов-постмодернистов является то, что он очень много внимания

рабочее место Гэддиса

уделяет тому, чтобы как можно точнее передать на бумаге с помощью слов то, что в обычной жизни мы воспринимаем органами чувств. Иными словами Гэддис представляет перед читателем кропотливо сделанную модель-игрушку, реплику не буквенного, а реального мира, изучая которую читатель сам должен делать выводы о том, в чём же тут "мораль зарыта". Но часто Гэддис делает явные подсказки для читателя, помогающие ему её вырыть, правда начинают появляться они лишь с «J R», где уже в середине начинаешь предугадывать не только сюжетные повороты, но и развитие отдельных микро-сюжетов. В «Плотницкой готике» же сложность легко заарканить, если внимательно следить за тем, в каких моментах появляется очередное имя и с каким микро-сюжетом оно связано. Сделать это можно несколькими способами: можно пользоваться сайтом, где помимо отсутствующих в оригиналах примечаний есть список всех упоминаемых персонажей и номера страниц, соответствующих их появлениям (примечания сделаны исследователями творчества Гэддиса - подобные любительские сайты есть и у Пинчона, и у Дэвида Фостера Уоллеса - наверное, в то время, когда Франзен впервые читал «The Recognitions», сайта ещё не было, иначе бы эссе "Мистер Сложность" не существовало); если у вас нет интернета, то вы можете выписывать где-нибудь под рукой конспект «Готики», который поможет удержать всё в голове, но для того, чтобы понять, что именно следует выписывать, вам нужно сначала прочесть хотя бы раз всю книгу, иначе так можно вместо конспекта заняться контрольным списыванием (именно по этой причине и появилось эссе Франзена, потому что никакими конспектами он, естественно, не занимался); если у вас феноменальная память и поэтому вам не нужно заниматься запоминанием имён героев и сюжетов, им сопутствующих, то вам всего лишь остаётся Googlить все имена собственные и аббревиатуры, которые вам кажутся, что существуют в действительности, в то время как вы вряд ли сможете определить без вышеупомянутого сайта о Гэддисе скрытую аллюзию или цитату из Шекспира, Томаса Элиота, «Джейн Эйр» , «Уйди во тьму» , «Прощай, оружие!» , например, если только вы прежде не читали эти произведения и у вас довольно-таки хорошая (я бы даже сказал - выдающаяся) способность к запоминанию всякой чепухи. Как я уже сказал ранее, в «Плотницкой готике» есть авторские подсказки, позволяющие легко понять авторскую позицию, которые заключаются в том, что герой несколько раз упомянет потом буквально слово в слово то, что упоминал в прошлом - такие подсказки, поначалу впервые появляющиеся и воспринимаемые в первой половине «J R» как подарок и то, чего так не хватало «The Recognitions», впоследствии начинают потихоньку портить всё впечатление от чтения, разрушая изначальную красоту авторского замысла создания идеальной буквенной модели реального бытового хаоса (это как если вы в детстве играли в компьютерную игру, тратя десятки часов на то, чтобы прокачать своего персонажа, сливаясь с ним в буквально в одно целое за это время, а потом узнаёте о том, что можно ввести на клавиатуре godmode и всё то, над чем вы бились часами, достигая этого своим непосильным трудом, можно было получить буквально за секунду - сначала вы рады этому, а затем обнаруживаете, что ваш замок удовольствия начинает с треском рушиться, потому что уже нет никакой радости от того, что вы в нём находитесь, так как пропало чувство приключения и тайны) - в бескомпромиссном «The Recognitions» таких подсказок нет вообще - вот почему сейчас я считаю и всегда считал его лучшей работой автора и любимой мною больше всего. Пересказывать сюжет я не буду, лишь скажу о тех темах, которые в нём показались мне самыми интересными. Первая тема - это тема полной разобщённости людей и взаимное непонимание из-за того, что никто друг друга не слышит: во всех трёх книгах Гэддис пусть и преувеличивает в том, как именно люди не слышат друг друга, при этом не прекращая ни на минуту обмениваться информацией как им кажется, что между собою, а на деле в пустоту, но благодаря именно такой гиперболизации парадоксального людского отстранения (когда "ближний отдалён от тебя на бесконечность, хотя может находиться телом на расстоянии вытянутой руки [а иногда даже и не вытянутой, а обнимающей руки, которая тебя обнимает или ты обнимаешь, а бесконечность не становится меньше, а наоборот - всё больше и больше]") они могут так сильно поразить читателя, что он начнёт уже в реальной жизни постоянно подмечать эти разобщения, понимая, что никаким другим способом, как сделал это Гэддис, иначе это разобщение и информационный хаос лучше в прозе и не показать. В своём творчестве Гэддис исследует природу возникновения и косвенные причины разобщённости людей, что так роднит его с авторами-модернистами, и именно поэтому его называют иногда не постмодернистом, а последним великим модернистом, потому что, повторюсь, в его первых трёх книгах в первую очередь показана непреодолимая разобщённость человеческих взаимоотношений, и лишь только затем он показывает, к чему это может привести: порою к весёлым, комичным событиям, а порою к ошибкам, ведущим к трагедиям - во всём этом и есть величественная красота того, что, я думаю, всё-таки успешно смог изобразить и буквально музыкально воспеть Гэддис - красота энтропии. Вторая тема теснее связана с сюжетом, чем первая, при этом являясь начатым в предыдущих книгах продолжением и более детальным разбором темы человеческой тупости (“there’s much more stupidity than there is malice in the world” - “в мире больше тупости, чем злобы” - так говорит один из героев «Готики»), чьи корни Гэддис усматривает в невежестве и что более важно - в умышленно культивированном невежестве.

  The greatest source of anger is fear, the greatest source of hatred is anger and the greatest source of all of it is this mindless revealed religion anywhere you look, Sikhs killing Hindus, Hindus killing Moslems, Druse killing Maronites, Jews killing Arabs, Arabs killing Christians and Christians killing each other maybe that's the one hope we've got. You take the self hatred generated by original sin turn it around on your neighbors and maybe you've got enough sects slaughtering each other from Londonderry to Chandigarh to wipe out the whole damned thing.

Как вы могли верно догадаться, переведя эту цитату (а я умышленно не перевожу её вам) в «Плотницкой готике» Гэддис вступает на непрочный лёд, продолжая ту тему, что волновала и до сих пор волнует как и многих писателей-постмодернистов ( «The Origin of the Brunists» , «The Brunist Day of Wrath» , «Omensetter's Luck» ), так и современных публицистов. Я не буду сейчас цитировать примеры, но когда вы будете читать перевод, то сами обязательно обратите внимание на то, что сюжетные события и некоторые отдельные детали вам будут кое-что очень-очень сильно напоминать из современной действительности. А теперь, когда все случайные мимопроходилы должны были уже отсеяться, я вам открою тайну, что если вам могло показаться по началу моей рецензии, что читать вам книгу не стоит и я наверное случайно вместо двух звёздочек выбрал пять, то вы ошибаетесь, так как на самом деле «Плотницкая готика» заслуживает все "пять с плюсом", потому что то, что Гэддис описывал в далёком 1985 году, сегодня находится в самом расцвете: помимо того, что он прямо высказывает своё отношение к различным проявлениям глупости и почему она так действительно опасна, он в довесок к этому на уровне отдельной человеческой речи (например, мужа главной героини - Пауля) показывает, как глупость начинает превращать человека в озлобленного урода, который сам уже не понимает, что в него давным-давно превратился. Но Гэддис не только выставляет его перед читателем в таком очевидном негативном виде - что более страшно, он показывает причину возникновения этой озлобленности, из-за чего герой, который должен вызывать у читателя антипатию, на деле же возможно вызовет в конце симпатию, потому что он единственный из имеющихся главных героев, кто показан борющимся за своё счастье и место под солнцем, пусть и такими "нехорошими" методами. В итоге лишь он единственный победитель, предвестник того неутешительного авторского вывода о том, что победа светит лишь способным идти по чужим головам и готовым отказаться от всех правил морали, иначе его ожидает та же плачевная участь, что и мягкотелых "хороших". В современном мире мораль можете оставить "добрым зверятам" из детских мультиков, сильным же мира сего оставьте цинизм, бессердечность, твердолобость, агрессию, злобу и культивацию глупости как главное оружие.

Ost - альбом Death Grips "Bottomless pit"

«Плотницкая готика» - камерный роман. На 80 процентов он состоит из диалогов, это почти пьеса, все действие происходит в одном доме в течение месяца, персонажей меньше десятка, однако представить ее на сцене или экране невозможно - слишком важны там каждая реплика, оговорка и проговорка, слишком много в них скрыто загадок. При том это - «вещь в себе», гуглить ничего не надо, нужно только очень и очень внимательно читать. Автор даст или ясные ответы на вопросы, или предложит читателю включить воображение и досочинить ту или иную сюжетную ветку. Так что если хотите недели две (роман небольшой) посидеть с карандашом над семейными ребусами, без всякой мистики, истории (есть некоторые политические реалии 70-80-х годов) или запрещённых веществ, то открывайте Готику. Она похожа на Набокова по количеству и качеству загадок (но без его поэтики и отсылок) и на Фолкнера по формальным приемам (например, поначалу непонятно, кто о чем (о ком) говорит, никакой предыстории в книге нет, как нет и привычных в драматургии авторских ремарок). Я не увидел там никакого постмодерна, напротив, это изящная модернистская проза.

Дизайн книги покоряет с первого взгляда и прикосновения к ней. Но значение такого оформления книги понимаешь после прочтения. Дизайнеру удалось еще до начала чтения ввести читателя в атмосферу романа - дымчато непрозрачную, слегка плывущую перед глазами от табака и алкоголя, при этом мрачно напряженную , гнетуще сгущающуюся до черноты, готовую разразиться чем-то ужасным. Такую гармонию оформления и содержания редко встретишь! Не удивительно, что предыдущие рецензенты дают такие высокие оценки этому роману. Он экстраординарен. Ничего подобного мне читать не приходилось. Стройный, стильный, отточенный по фабуле и языку, с персонажами и действием , представленными практически лишь в диалогах , но исчерпывающе раскрывающими кто есть кто. Кроме тех , кто говорит, в романе есть немой, но главный персонаж . Его имя - ДЕНЬГИ. Они правят всем и всеми. Они как дымом оплетают все мысли, разговоры и поступки людей, без исключения , от наследников состояний до уборщицы- эмигрантки. Приведу одну цитату из романа: " ...нельзя оставлять деньги детям так не делают, иначе не деньги оставляешь детям, а детей деньгам, два-три поколения и остаются одни психи..." Гэддис принуждает читателя задуматься об этом. Главная героиня романа Лиз зажата между тремя мужчинами. А еще она придавлена безденежьем в статусе богатой наследницы. Парадоксальный тупик , в который она загнана, в котором мечется, не обещает ничего хорошего, если кто-то не протянет ей руку помощи. И такая надежда на миг появляется, но вскоре пропадает. Лиз проигрывает. Деньги побеждают.

Наконец-то добрался до Гэддиса и его первого переведенного на русский романа (второй, к слову, уже на подходе, и это будет чтиво совершенно иного калибра). Книжка небольшая — в сущности, повесть, легко прочитываемая за пару вечеров, хотя плотность текста здесь, разумеется, обратно пропорциональна объему.

«Готика» начинается как модерновое переложение классических сюжетов в диапазоне от «Джейн Эйр» до «Кукольного дома» Ибсена, с бросающимися в глаза цитатами, вплоть до прямых именований (в частности, Фолкнера). Во второй трети роман меняет личину на конспирологический ретродетектив, с характерно неудобоваримым сюжетом и обилием псевдодокументальной бизнесово-политической муры (разбираться в которой нет никакого смысла, хотя многие [зачем-то] пытаются). Финал изящно фатален, что возвращает роман на стезю едва ли не античной трагедии.

Содержательно перед нами чернушная пародия на все подряд, отражение отражения, но отмахнуться от текста не выходит: для этого он слишком хорошо написан.

80% его объема занимают сумбурные, хаотично атрибутированные диалоги: сложно устроенное веретено из прямой речи, «случайных» внешних вкраплений (заголовки, реклама, кадры из фильмов) и тончайших лейтмотивов, через которые, собственно, и рассказывается настоящая история.

Оставшиеся 20% отданы сюрреалистическим, текучим, затененным описаниям, очень джойсовским, но и самобытным, окаймляющим диалоговые массивы, как рама картину:

Где и проснулась, приходя в себя на спине, натягивая простыню и одеяло ради тепла, или его ощущения, пестрящего по стенам и потолку комнаты с мягким подъёмом и падением красного, жёлтого, что вспыхнули оранжевым, подняли её на локти - Пол! к изножью кровати и к окну в озорстве пламени сквозь ветки на улице. Она схватила его за плечо и тормошила, потянулась к свету, к телефону, когда подножье холма внизу изверглось вспышками красного. ослепительно-белого, взбирающимися прямо к ней грохочущим колоколами - Пол пожалуйста! перевернула его обеими руками, глаза запечатаны и челюсть отвалилась, пусто отвалилась на пол рука, и она вернулась к окну, где теперь были сплошь свет и звук, лай мегафона, протянутые за забор шланги, когда последние окна и белизна гаража полыхнули в языках пламени, дотянувшихся до веток наверху и на миг схвативших одну здесь, другую повыше, словно разожжённые добраться до самой небесной тверди, пока вдруг крыша не провалилась в снопе искр и огня, оставляя силуэтами на умирающем свете мальчишек внизу, тех же самых мальчишек, что карабкались на холм днём, но старше, или их братьев, по торчащие подбородки в пожарных шлемах, по лодыжку в чёрных плащах, с томящимся бездействием теребящих топоры почти с них ростом, пока самый младший не обернулся увидеть её в освещённом окне и не протрубил остальным о своем открытии, отшатнув её обратно затемнить комнату, натянуть простыню, неподвижно лежать рядом с размеренно дышащим покоем, и запахом гари.

Как и было сказано: роман потрясающе хорошо написан (и соответствующе переведен панками из Pollen), хотя сосредоточен на бессилии, в том числе литературном, а его заглавная метафора суть и метод, и форма — ведь стиль «плотницкой готики», провинциально пародирующий викторианские особняки, это стиль самого романа Гэддиса, собирающего историю из узнаваемых, броских элементов, и обнаруживая в своем нутре банальнейшую семейную драму, следить за которой, однако, тем интересней, покуда банальности исходят из-под пера мастера.