Пыль грез. Том 1

Единственное настоящее проклятие – остаться последним из своего рода.

Я мечтаю о мире без солдат. Пусть они все поубивают друг друга. Пусть короли и полководцы останутся в одиночестве, и чтобы ни единая душа не попала в их цепкие лапы. Пусть не будет оружия, несущего их волю, и клинков, звенящих с их угрозами. Пусть все увидят, какие они на самом деле – жалкие, слабые и никчемные.

Многие вели к будущему, но приводили только в прошлое. Некоторые, наоборот, вели в прошлое, дабы возродить его, но оказывалось, что прошлое совсем не такое, каким представлялось.

Моральные устои… Натуральный бред безумца. Люди всегда требуют от других достойного поведения, хотя сами же свои требования не исполняют. Любые возражения побеждаются логикой, которая строится на сиюминутной выгоде и вере в собственную праведность.

Живущим свойственно считать перемены предвестником катастроф, не видя иронии в том, что перемены неизбежны.

— А что с моей петицией? – капризно спросила Рукет. – А то я разоделась вся вообще!
— Я подробно рассмотрю ее.
— Прекрасно. А пока – хотя бы Королевский Поцелуй?
Тегол заерзал на троне.
— Беспечная уверенность съежилась, мой дорогой муж? Она лучше тебя знает, что есть предел моему терпению.
— Ладно, – вмешалась Рукет, – ну хотя бы Королевская Прижималка?
— Прекрасная идея, – сказал Бугг, – прижать гильдии новыми налогами.

Такова сила скептицизма. Несколько слов срывают покров уверенности, как семена, прилипшие к каменной стене; нежные ростки и тонкие корни со временем разрушают стену.

В нем что-то растет, какое-то абстрактное горе, раздвигающее пропасть между ним и всеми людьми

Есть что-то странное в малазанцах. Меня они восхищают. Представьте: целая цивилизация, где не терпят дураков.

Мы верим… верим, что должна быть дорога. Путешествие,испытание, обетованная земля. Мы верим в дорогу. И верой строим её, камень за камнем, капля за каплей. Мы отдаем кровь за свою веру, и чем больше крови мы теряем, тем гуще тьма…

Всему приходит конец. Но если знаешь, куда смотреть и как видеть, то понимаешь, что конец не всегда бывает окончательным. И пустота воет, словно раненый зверь. Каждый предсмертный вопль когда-нибудь затихает, и остается только тишина. Отзвуков не бывает.

Наши достижения ничего не значат. Судьба не ведёт счёт прошлым победам, храбрым поступкам и проявлениям доблести. И наоборот, нет никакого скорбного списка поражений, мгновений трусости и бесчестья. Воск мягок, прошлое тает и разглаживается, как будто его и не было вовсе.

На каждую тысячу солдат приходится четыре сотни тех, кто будет просто стоять и смотреть. Две сотни при первой же возможности побегут. Ещё сотня не будет знать, что ей делать. Остается триста солдат, на которых можно положиться.

Правосудие — это пёс с полной пастью острых зубов. Если оно не будет кусаться, народ будет считать, будто оно всегда на стороне богатых и влиятельных. Когда богачей грабят, они взывают к защите и наказанию, но при этом хотят, чтобы на их воровство судьи смотрели сквозь пальцы.

Именно! Беспорядки мне и нужны! Недовольство! Волнения! Протесты! Пусть народ шумит и потрясает мозолистыми кулаками! А мы будем помешивать это бурлящее варево и расплёскивать во все стороны.

Вера часто рождается из отчаяния.

Есть дороги, ступив на которые, осознаешь, что можно идти только вперед. Слева — шипы, справа — дымящиеся разломы, сзади — отвесная каменная стена. Что ждет в конце пути — неизвестно, и, поскольку знание может оказаться проклятием, вернее всего будет просто передвигать ноги, не задумываясь о судьбе и жестоких прихотях рока.

Мир — самый опасный яд для тех, кто с рождения учился воевать. Кто-то убивал время в праздности, кто-то искал врагов среди ближних.