Атаульф

Отец мой Тарасмунд вообще не умеет о своих подвигах рассказывать. Не то что дядя Агигульф. Тот как начнет о своих походах рассказывать — заслушаешься. А Тарасмунда послушать — ничего интересного: дождь, слякоть, лошадь охромела…

Потом годья [то есть священник] рассказывать начал про женщин, которые к пещере пошли. Я понял, что целый год ждал, как годья эту историю рассказывать будет, хотя знаю, про что там. Годья эту историю только на Пасху рассказывает. И у меня сразу защекотало в животе, как всегда бывает, когда я про ту пещеру слушаю.

... ради скорби от Его смерти нам нельзя мясо есть... Но дядя Агигульф сует нам с Гизульфом куски, пока наша мать не видит и пока отец глядит в другую сторону. И берем мы эти куски. И едим торопливо, от Бога Единого руками закрываясь. Я потом всегда Сына прошу, чтобы не сердился. Я Ему объясняю, что все равно по Нему скучаю, а что мясо ем — то в предвкушении радости. Ведь я знаю, что Он обязательно воскреснет.

Погрузившись в изучение, нам жаль было до слез, что столь добротный материал, как готский язык, останется лишь достоянием соавторов, в то время как в Питере полно людей, которые также не прочь заняться чем-нибудь бесполезным и трудным для изучения. И вот сострадание к этим людям подвигло соавторов на идею писать учебник готского языка.

Ничто лучше не соответствовало нраву обоих соавторов (потому что) Готский язык:
а) весьма труден для изучения в силу большого количества исключений из правил — здесь он может потягаться с русским;

б) совершенно бесполезен, ибо на нем уже тысячу лет как никто не разговаривает.