Последний Кот в сапогах

Петя покрутил в руках свой смартфон. Играть расхотелось. Вместо этого мальчик залез в интернет и вбил в строку поиска: «блокадные фотографии». В сети нашлось все, о чем рассказывала бабушка: крошечная пайка хлеба, изможденные лица, санки с печальным грузом и многое другое, на что оказалось тяжело смотреть. Но смотреть было необходимо.

Потом Петя нашел звуки Второй мировой войны. Он вставил наушнички, сразу поморщился от резкого воя в них и, тратя драгоценные килобайты, стал слушать документальную аудиозапись налета на город. Она показалась не очень страшной. Грохот давным-давно развалившихся зданий заставлял вздрагивать, но это были просто звуки, как в кино.

Тогда Петька закрыл глаза и представил, что на дворе декабрь, мрак и мороз 1941-го года. И ему не убежать от этого ужаса, не отключить его, выдернув из ушей. Даже если он просто откроет сейчас глаза, то увидит не уютную комнату, а ее темного двойника: призрак с холодной буржуйкой и изморозью на стене. Запасных жизней у него нет, ведь это не игра.

Остается только умолять: «Смерть, лети мимо меня!» — и с замиранием сердца слушать, как рушатся соседние дома.

Эти звуки не принадлежали ничему человеческому, вообще — ничему живому. Казалось, огромный железный монстр уничтожал все вокруг. Как можно было не сойти с ума, слыша такое?

Необходимо было верить в лучшее, почаще думать о нем. И люди тихо мечтали о весне: уж она-то наверняка наступит. Но город был пронизан холодом, словно зима, совсем ожесточившись, забыла про календари, про законы природы, про то, что ей давно пора уходить.

Она разомкнула свои ледяные пальцы только в последних числах апреля. Наконец стало возможным выскочить без пальто на больничное крыльцо и постоять там несколько минут, прижимаясь к теплой от солнца стене, улыбаясь нежным лучам.

Как хорошо… Таня прикрыла глаза, ее лицо обдувал приятный ветерок. Во рту между языком и небом таял солоноватый кусочек сыра из праздничного пайка.

Рядом грелся на солнце Рыжик. Он с интересом поглядывал на одинокую птицу, которая чирикала на ветке. А на Большом проспекте, соревнуясь с этой весенней птичкой, задзинькал трамвай. Когда его пустили две недели назад, больные во всех палатах кричали «ура!», как будто трамвайный звонок объявил им о победе.

Скоро земля снова задышит, оживет. Из нее появятся ростки, из почек на деревьях вылезут нежные липкие листья. Можно будет есть одуванчики, щавелевые щи, борщ из крапивы.

Как ушла зима, так и фашисты отступят от Ленинграда. Эта надежда с каждым днем прорастала в Таниной душе. Она была пока маленькой, как первый весенний росток, но уже не допускающей сомнений.

Ждать снятия Блокады придется почти два года. Чтобы отпраздновать эту радость, в городе устроят салют. На Таниных рисунках он будет похож на букеты летающих по небу астр. Таня, конечно, пока не знала об этом. Тогда, в первые дни запоздалой весны 1942-го года, девочка просто радовалась окончанию самой страшной и долгой из зим.

— Вальс «Осенний сон», — наконец объявила мама, распрямляя спину и пододвигая ноги к педалям.

И началось волшебство. Звуки «Осеннего сна» были похожи на вихрь опавших листьев. Золотые листья неслись по коридору, влетали в палаты и кружились там, возвращая людям память о счастливых прогулках, мокрых скамьях и решетках сада, о разговорах, свидетелями которых были лишь мраморные нимфы и богини. «Осенний сон» довел до мурашек и слез даже тех, кто давно разучился плакать.

Мама медленно отняла руки от клавиш. Вокруг стояла тишина. Аплодисменты родились не сразу. После такой музыки требовалась пауза, чтобы каждая душа, вспомнив о земном тяготении, успела приземлиться и сложить свои крылья.

Навстречу им двигалась по мосту высокая сгорбленная старуха. Она тащила санки с привязанным к ним мертвым телом. Оно не было запелёнуто, как другие, в простыню или одеяло. Тане вдруг показалось, что губы покойника шевелятся.

— Посмотрите, да он жив!

Старуха не удивилась. Сухими воспаленными глазами она взглянула на девочку, потом на своего живого мертвеца.

— Это мой Володенька. Четыре года вместе прожили. Хорошо, что детей не успели родить, сирот маленьких. Мы оба на кладбище едем. Я там тоже останусь, обратно мне не дойти. Посижу рядом с ним и замерзну потихоньку. Не хочу, чтоб мы дома непохороненными лежали.

Из-под ее платка выбилась русая, совсем не седая прядь, и она машинально, но при том очень по-девичьи поправила ее. Старуха оказалась молодой женщиной.

— А я думала, она дряхлая, как Ксения Кирилловна, — призналась Таня, когда они с мамой отошли подальше.

Она не хотела, чтобы ее слова долетели до женщины. И вдруг поняла, что женщине совершенно все равно. Сердце девочки сжалось от горя: так не должно быть. Ведь эти несчастные, они оба еще живы!

Папа ушел на фронт в самом начале июля. Таня с мамой провожали его, когда он шел в нестройной колонне вчерашних штатских.
Непривычно было видеть отца с винтовкой и тугой скаткой военной шинели через плечо.
Другие женщины тоже шагали рядом со своими мужьями. Летний ветерок играл их волосами и легкими подолами платьев. Они принарядились, чтобы мужья запомнили их красивыми. Матери несли своих малышей на руках. Все хотели верить, что Гитлер никогда не подойдет к Ленинграду и что наши солдаты скоро вернутся домой. На самом деле это было трагическое шествие. Многие ли из этих мужчин, детей, женщин увидели Победу ?