Неаполитанский квартет

A community that finds it natural to suffocate with the care of home and children so many women’s intellectual energies is its own enemy and doesn’t realize it.

I remembered the thousands of odious things we had gone through and I let the solidarity regain force. What a waste it would be, I said to myself, to ruin our story by leaving too much space for ill feelings: ill feelings are inevitable, but the essential thing is to keep them in check.

"Лила и Нино знакомы, - думала я, - но близко никогда не общались. И все-таки, как я теперь вижу, они очень похожи: им никто и ничего не нужно, они всегда знают, что хорошо, а что плохо. А что, если они ошибаются? Что такого ужасного в Марчелло Соларе? Тем более - в Донато Сарраторе?""

Вот так: я распиналась перед ней о Неаполе, а она думал о танцах у Джильолы, куда нас собирался отвести Паскуале.

Я была погружена в себя, в свою плоть, что казалось мне не только единственно возможным способом существования, но и единственным, ради чего вообще стоило жить.

Где тот порог, за которым плохие деньги становятся хорошими, и наоборот?

— Это все, конечно, очень увлекательно, только вот если, как ты утверждаешь, эта машина сможет выполнять работу людей, сколько профессий пропадет! На «Фиате» и так уже сваркой занимаются роботы, а тут — сколько рабочих мест мы потеряем!
Энцо сначала согласился с ним, потом как будто передумал и наконец остановился на единственном мнении, которое считал авторитетным:
— Лина говорит, что это хорошо: унизительные профессии, как и те, от которых только глупеют, должны исчезнуть.

Но, если честно, что значила для меня политика, классовая борьба и так далее? Я просто хотела не ударить в грязь лицом перед мужчинами, всегда быть на высоте. На высоте чего? На высоте их ума, часто оборачивающегося совершенной глупостью.

они <...> раздают листки, напечатанные мелким шрифтом, людям, которые и читать-то толком не умеют и не собираются утруждать себя этим, потому что знают про то, что там написано, не понаслышке, а живут в этом каждый день и могут сами порассказать много чего похлеще, но молчат и будут молчать, потому что не принадлежат себе и не верят, что кто-нибудь когда-нибудь их услышит.

Я нацепила на себя маску скромницы - такую же обычно надевал на себя мой отец, принимая от посетителей чаевые; эту маску мы унаследовали от поколений предков, вечно испуганных, вечно вынужденных подчиняться другим и на всякий случай всегда держащих наготове любезную улыбку.

Мир все ещё держится, но если он упадёт, то точно разобьется.

Я очень люблю его, размышляла Лила, но люблю ли я его таким, какой он есть?

Откровенность не чужда хорошей литературе и подлинному искусству слова, что вовсе не делает их скабрёзными.

Болен был не наш квартал и не Неаполь, а весь земной шар, вся вселенная, все вселенные, сколько ни есть их на свете.

Она считала, что любить это прийти и взять, а не ждать, когда её захотят.

Можно всю жизнь любить человека, нота и не узнать, какой он на самом деле.

Evidently what in the fiction of the story serves in all innocence to reach the heart of the reader becomes an abomination for one who feels the echo of the facts she has really lived.

What a fuss for a name: famous or not, it's only a ribbon tied around a sack randomly filled with blood, flesh, words, shit, and petty thoughts.

She was suggesting that I separate also from my third child. She seemed to be saying: Imma would be better off and so would you. I replied: If Imma leaves me, too, my life will no longer have meaning. But she smiled: Where is it written that lives should have meaning?