Спи, мой мальчик

Тело Алексиса укрыто мягкой, ещё влажной землей, на могиле стоят свежесрезанные цветы - их принесла любимая сестрёнка. На поверхности слышен детский голосок Ноэми, она пришла проведать брата. Алексис оставил этот мир, но душа не спешит покидать свою оболочку. Бодрствовать становится все сложнее, мысли уплывают, освобождая разум. Из последних сил юноша пытается вспомнить, как здесь очутился.

Для мамы Алексиса жизнь остановилась с последним вздохом сына. Мир стал таким пустым, что перестал существовать, а зияющая на сердце дыра только увеличивается в размерах, сдавливая грудную клетку. Мадлен, медленно умирая от боли и неизвестности, решает отправиться по последним следам сына в поиске его фантома и ответов на свои немые вопросы.

Казалось, что книга сначала переполнила резервуары моего сердца, потом вагон метро, затем пролилась на улицы и затопила весь город. В воздухе будто пропал кислород, стало невозможно дышать. Так выглядит отчаяние, и Каролин Валантини смогла передать эту боль в каждой строчке.

На эту обложку можно смотреть часы, месяцы, годы не в силах отвести глаз. Бесконечно далёкое звёздное небо, иссиня-чёрная земля и белая, слепяще-яркая фигурка человека. Такая крохотная. Такая хрупкая. Кто он? Погребённый в земле одинокий мертвец? Душа, застрявшая в истлевающем теле? Или странник, что бредёт в сторону горизонта в попытке отыскать покой? А может, он потому идёт туда, в неведомое, что уже отыскал его?..

«Что-то внутри него всегда жаждало радикальных преобразований, но как можно сменить кожу, когда у тебя столько дел и ты не знаешь, с чего начать?»

Ну, разве что умереть. Куда уж радикальнее, не так ли? Разом сменить статус, обмануть время. Стареть, не старея, быть, не живя. И забыть обо всех сомнениях и проблемах. Не о том ли рассуждал в своём монологе Гамлет? Существовать или НЕ существовать. «Скончаться. Сном забыться.Уснуть… и видеть сны?» Покойный Алексис Виньо, один из героев книги, их действительно видит. Сны о своей короткой и уже законченной жизни. Он лежит в гробу, под слоем земли, но чувствует и слышит всё, что происходит вокруг. Он ждёт, когда Ангел придёт проводить его душу, но Ангел запаздывает. Алексис не помнит, как и почему оказался здесь. А между тем, его ближайшие родственники по-своему скорбят о своей потере...

Бывает так, что ты тянешься за книгой, едва на неё взглянув. Она словно манит к себе, завораживает и ты хватаешь её, уносишь с собой, лишь мельком взглянув на аннотацию. Тема жизни и смерти стара, как само человечество и будет актуальна до тех пор, пока оно есть. Ты скользишь глазами по строкам и вдруг понимаешь: «Это моя проза». И упоённо лавируешь среди метафор, пока чёткий порядок действий до мелочей отпечатывается у тебя в мозгу. Единство действия — для ума. Метафоричность — для сердца. И вот ты уже в плену. Не в силах оторваться от чтения. Разве только затем, чтобы осмыслить для себя каждый отдельный фрагмент.

Что такое скорбь? В чём её назначение? Ведь были же у древних людей совсем иные отношения со смертью и потеря не ощущалась так остро. Вера в лучшую жизнь была поводом для радостных проводов, а не для плачей... О ком и о чём этот плач? Об умершем ли, которому, очевидно, всё равно? Да если он и вправду любил тех, кто теперь с ним прощается, он бы и сам умолял их о нём не плакать. Но как, будучи человеком смертным, оградить родных и близких от неизбежной боли потери? Как требовать смирения от людей, которые всю жизнь старательно избегают «щекотливой темы» умирания, конечности бытия (да и в бесконечность его, не то, чтобы верят)? И потому скорбят. О том, кого потеряли, о том, что ушло из их жизни вместе с ним, о той пустоте, что «мозолит глаза» в такой обычной, почти не изменившейся жизни. Жизни в глобальном смысле. Мир ведь не рухнул, он продолжает быть. И кто-то всё так же спешит на работу, погружается с головой в свои мелкие заботы, гонит от себя мысли о вечном. А для кого-то дышать — роскошь. А у кого-то жизнь и не жизнь вовсе. Если бы можно было как-то оградить человека от скорби! Но в то же время это по-своему бесчеловечно. Поэтому людям нужны ритуалы. Кому-то тихое, кому-то пафосное прощание. И те самые слёзы, что могут облегчить душу.

Людям нужны ритуалы. Однако, всё те же люди придумали худшее: мы придумали ПРАВИЛА. Мы, которые хоть и похожи, а всё равно остаёмся разными. И скорби у нас могут быть разные. Но чёртовы правила стискивают нас жёсткими рамками даже тогда, когда разумнее (и гуманнее) было бы позволить себе свободу. На страницах этой крохотной книжки очень много глубокого смысла. Много разноликой скорби, сожалений, прощаний и поисков себя. Скорбит и горюет Мадлен, мать Алексиса, её муж Пьер, отец покойного, младшая сестрёнка Ноэми и подруга детства Жюльет, и даже он сам, уже погребённый под слоем земли...

Ритуалы нужны, чтобы притупить боль прощания навеки. В этом их основная задача. А вовсе не в том, чтобы «соблюсти приличия». И если «приличия» помогают плохо — значит в них нет никакого смысла. Если кто-то не в силах плакать, ещё не значит, что он не способен скорбеть. Если кто-то считает нужным включить музыку погромче, значит она лечит ему душу больше гробовой тишины поминок. Если кто-то хочет побыть один, чтобы как-то примириться со случившимся, ему надо предоставить такую возможность. Вместе с правом не выслушивать «соболезнования», даже искренние. Потому что каждое из них это гвоздь в крышке гроба под названием Отчаяние.

Мы видим, как тяжело приходится Мадлен. Как тошно ей от всех этих похоронных «обязанностей» и «правил приличия». Её мальчик мёртв. Её сын, как говорят, совершил самоубийство. И она замыкается в себе, чувствует вину, задаёт себе много вопросов, ответов на которые никто не может ей дать. Что толкнуло его на этот шаг? Могла ли она заметить перемены в сыне и вовремя вмешаться, предотвратить трагедию? Могла ли она помочь? Мог ли он быть спасён? Эти вопросы заполняют всё её существо, в то время, как другие, по доброте душевной, пытаются выманить её из дома, чтобы она могла «жить дальше». Но с этим новым, к земле прибивающим чувством, жить можно ли?! Остаётся только искать, переживать, проживать свою жизнь как бы заново, что Мадлен в итоге и делает. Она пускается в путь по следам Алексиса, глядя на него через завесу воспоминаний. Узнает ли она что-то новое, что-то важное? Упустила ли она что-нибудь? Ясно одно: она не сможет «жить дальше», пока во всём этом не разберётся.

Но скорбит и Пьер, только иначе. Хотя кажется, что это не так. Он уходит с головой в работу, в повседневность. Он старательно отгораживается от случившегося, от боли, которой ему будет не вынести. Он ведь всё ещё несёт ответственность и за свою дочь... Это делает его сильным в глазах знакомых, но равнодушным в глазах Мадлен, переживающей потерю по-своему.

В то же время Ноэми в одиночку сбегает на кладбище, «чтобы повидать брата», поболтать с ним, убаюкать его. Лёжа в гробу, Алексис различает её шаги, слышит её голос и ждёт этих посмертных визитов, как никогда и ничего при жизни не ждал. Вместе с тем он пытается вспомнить, понять, что на самом деле произошло и правда ли то, что это был его собственный выбор.

Эта «загадка» вокруг одной смерти (Самоубийство или нет?) манит читателя за собой к развязке, заставляя по пути строить теории. Главное не прикипеть к одной из них, будто это и правда лучший вариант. Потом помешает оценить роман без предрассудков. Но что, если всего на секундочку представить, что причина такого поступка со стороны мертвеца была неотвратима? Что если он родился с этой причиной в себе и прожил с ней всё это время? Что, если Жюльет, размышлявшая о «битом стекле» внутри Алексиса была права?! Весь окружающий мир — причина. Он сам — тоже причина. И это данность. От этого нельзя ни сбежать, ни исцелиться, ни спрятаться. Когда сама жизнь пугает тебя настолько, что не остаётся выбора. Весь мир, с его глобальными проблемами и конфликтами, необходимость социализации, с которой толком ничего не выходит, странного общения без понимания, тщетных попыток исправить хоть что-нибудь и осознания собственной незначительности в масштабах вселенной! Хуже того, есть люди, которые над этим смеются. Смеются над тем, кто по природе своей иначе мыслит и чувствует, иначе смотрит на мир и оттого не справляется с жизнью. Не справляется настолько, что уход это даже не бегство, а скорее трагическая закономерность. Нечто неизбежное. Тот, кто не может иначе жить и умереть иначе тоже не может. И никто, по сути, в этом не виноват и от этой невозможности кого-то обвинить, чтобы возненавидеть, становится ещё горше. Если на эту длинную, болезненную секунду всё же представить, что такое возможно, что, как писал Гюго, есть только один способ отказаться от завтра — умереть. Потому что «завтра» пугает. Потому что в «завтра» нет вообще никакого смысла. Потому что никто на самом деле не знает, зачем и откуда пришёл в этот мир. Но зато точно знает, что однажды непременно умрёт... Мы станем к Алексису чуть ближе. Хотя бы на эту секунду.

Однако, к счастью, аннотация не врёт. Эта книга могла быть безжалостно мрачной и бесцветной, но её цвет — это сизое небо, разбелённое серебром звёздного света. И души в ней тоже, после блуждания в сумерках, традиционно выходят к свету. К свету земной жизни — одни, к свету покоя — другие. Она, эта книга, то, во что, в принципе, превращаются дни после утраты: клубок воспоминаний, размышлений, вопросов и механической последовательности действий. Здесь мало диалогов, но много рассуждений, основное действие — не движение тела в пространстве, оно происходит внутри. То, чего не видно посторонним, снаружи, но то, что меняет человека раз и навсегда. Может даже статься, что не обязательно потерять кого-то родного и важного, чтобы вот так вот «действовать в себе». Может мы делаем это изо дня в день, в перерывах между рутиной и счастьем/горем? А может, покойный Алексис Виньо был прав и просто «возможно, на самом деле ничего на свете не следует воспринимать слишком серьёзно»...

????«Спи, мой мальчик» Каролин Валантини.

Я закрыла книгу и некоторое время просто сидела, глядя в одну точку. В голове — абсолютная тишина, какая бывает только после очень личного разговора.

«Спи, мой мальчик» — это история, которая начинается там, где обычно всё заканчивается. Первая сцена застает врасплох: подросток приходит в себя в полной темноте и понимает, что он под землей. Заживо погребенный, он слышит шаги над головой, пытается угадать, кто пришел, и лихорадочно вспоминает — но не может вспомнить главного: как он оказался на мосту и почему шагнул в реку.

Параллельно мать проходит вдоль той самой реки по берегу. Она повторяет его последний путь не для того, чтобы найти тело — тело уже нашли. Она ищет ответ, пытается собрать его последний день по крупицам, надеясь, что солнце, воздух, свет или дом где сын все чаще проводил время, помогут ей понять то, чего он сам ей не сказал.

В книге нет действия. Есть только два голоса. Голос снизу: о том, как пахла мамина стряпня, как слепило солнце, как важно было молчать в компании друзей. Голос сверху: о том, как сложно любить человека и не знать, что у него внутри.

Ирония в том, что мальчик, лежа в гробу, помнит всё — кроме рокового решения. А мать, живая, идет по земле и не может вспомнить, когда в последний раз смотрела на сына, а не сквозь него.

Это книга о расстоянии. О том, как мы расходимся с самыми близкими людьми задолго до того, как теряем их физически. О том, что иногда единственный способ понять другого — пройти его путь, когда идти уже поздно.

Валантини не дает ответов. Она не обещает света в конце. Но она делает нечто более ценное: заставляет замереть и прислушаться. К шагам над головой. К тишине. К себе.

И я не смогла без этих цитат, возможно они скажут больше чем мой отзыв. 

«Я иду по его следам вдоль реки и думаю: если смотреть на ту же воду, дышать тем же воздухом, может, я научусь смотреть на мир его глазами. Хотя бы сейчас. Хотя бы мертвыми».

«Я носила его под сердцем. Я чувствовала, как он толкается, как живет во мне. А он ушел из жизни так тихо, что я даже не проснулась. Какая же я мать, если не почувствовала, как мой ребенок умирает?»

«Мы так боялись сказать друг другу лишнее, что в итоге не сказали главного. Теперь я говорю с ней отсюда, из-под земли. И кажется, только сейчас она меня слышит».

Если вы готовы к разговору, после которого долго молчится — эта книга для вас. Читается за один вечер. Остается навсегда.