Lynch on Lynch

Вы до такой степени погружаетесь в разные дела по мере взросления, что теряете способность различать мелкие детали и переживать подобный опыт. И вот впервые за долгое время что-то всплывает и вы возвращаетесь назад. Какая-то мелочь. Очень важно отрешиться, сесть и посмотреть на вещи спокойно, с нижней перспективы. Когда ты ещё мал, то смотришь на вещи снизу вверх. А если ты можешь потом снова снизойти до той же точки зрения и взглянуть на предмет с той же позиции, это вроде как снова пережить то же самое. Только взрослым вы знаете гораздо больше, и это всё портит.
Но в детстве очень много загадочного. Даже что-то простое вроде дерева может быть непонятным. Ты смотришь на него издалека, и оно выглядит маленьким, а когда подходишь ближе, кажется, что оно вырастает, и не понимаешь, что за правила тут действуют. Мы думаем, что поняли эти правила, когда стали взрослыми, но единственное, в чем мы действительно поднаторели, - это оскудение воображения.

Идеи - это вообще лучшее, что с нами случается. Они где-то существуют все разом, а ты сидишь, и вдруг тебя осеняет. Какая-то мысль в один момент становится для тебя очевидной, а вместе с ней происходит всплеск энтузиазма, и ты влюбляешься в свою идею. Это невероятно - когда ты породил идею, а кто-то дал тебе под неё деньги, чтобы ты превратил её в фильм.
Но ты должен быть верен идеям, потому что они содержат больше, чем поначалу представляется. Они похожи на подарок, и, даже если ты не понимаешь их значения на сто процентов, но следуешь им, они будут реализовываться на разных уровнях. Но если ты слишком сильно начнёшь менять их, они могут вообще не прозвучать. Выйдет просто сотрясение воздуха.

Если вас мотивирует политика или вы человек думающий, то всё на свете будете видеть сквозь политическую призму. Если вы религиозны, то всё будете видеть в религиозном свете или с оглядкой на религию. Так что вам нужно просто сосредоточиться на своей работе и делать её. Я думаю, политика существует где-то на определённом уровне, и, если вам его не перескочить, вас это фрустирует и загоняет в тупик. Это бесконечная дилемма, безвыходная ситуация, где невозможно выиграть: две стороны, такие непримиримые, такие красноречивые, но ни одна не слушает другую, и так будет всегда. А всё реально существенное в любом случае происходит за пределами этого процесса. В общем, похоже на какой-то фильм ужасов!

В фильмах же что самое крутое? Они могут сообщать кое-что о той стороне вещей, о которой слова умалчивают. Но фильм не расскажет историю целиком, поскольку в мире так много догадок и предположений, что они сами складываются в тайну, а всякая тайна означает, что существует пазл, который нужно сложить. Вдруг начинаешь думать, будто ты уцепился за найденный смысл. И в жизни есть масса путей, где разбросаны маленькие подсказки к разгадке тайны. Мы получаем мелкие подтверждения - не слишком значительные, - но благодаря этим мелочам продолжаем действовать.
Знать, что тайна рядом, - это огромное потрясение. В действительности происходит гораздо больше, чем заметно глазу, и это бередит нервы. Скажем так: видишь, одно, а принимаешь это за другое - видишь ночью в окно человека с чем-то там в руке. Может, ты видел именно то, о чём подумал, и образ в точности соответствует происходящему. Но чаще всего нет: если спуститься посмотреть, что там такое, выяснится, что действительность уступает плодам твоего воображения. Так что я думаю, фрагменты вещей довольно интересны. Можешь додумывать остальное. И тогда ты становишься соучастником. Мы знаем, что случается всякое. Не в каждом доме, но в некоторых. Такие вещи порой происходят, мы едва представить себе можем. А они где-то с кем-то происходят.

К тому моменту мы уже написали "Падение" и я пошёл в студию-офис Анджело [Бадаламенти], чтобы сделать "Тему Лоры". Он меня спрашивает: "Скажи мне, что ты хочешь". Я отвечаю, что сам не уверен. Начинаю рассказывать, он принимается писать и наигрывать. Пилотный эпизод был уже снят, так что у нас была картинка для работы. Не помню точно, как всё было; помню, как сказал: "Давай нагнетай!" Ну, Анджело и стал нагнетать и то, что он написал, показалось мне таким прекрасным, что я заплакал! Он на меня посмотрел и говорит: "Ты что, дурак?" А я отвечаю: "Анджело, это так прекрасно! Не могу выразить". Он даже смутился. Потом он повторял иногда: "Знаешь, Дэвид, я тебе доверяю, но, по-моему, тогда получилось не так прекрасно, как ты говоришь".