Истребитель

Она вообще не очень понимала, откуда вдруг такая слава. Но тогда это бывало довольно быстро. Если человека начинало вдруг заносить и закручивать, совершенно как в фигуре пилотажа «спираль», он оглянуться не успевал, как уже нёсся в вихре и начинал делать глупости. Это нравилось, давало повод дружески поругать. А когда делал он большую настоящую глупость, неизбежную для того, кто слишком рано и много получил за небольшие в общем-то заслуги, его низвергали. И тут начиналась любимая забава: говорили, что для того только и поднимали и возносили, чтобы обрушить.
И не всегда обе стороны сознавали это, но умные люди не сопротивлялись, а самые умные - даже не противились.

Лунный модуль… я думаю, не будет лунного модуля. Может, в Штатах, а у нас нет.
– Почему? – почти оскорбился Корнилов. По некоторым проговоркам посвященных людей он знал, что лунный проект уже в запуске.
– Да зачем… мы все что надо уже сделали.
– А другие планеты? А другие галактики?
– Да что планеты, – отмахнулся Бровман. – До Марса лететь – это несколько поколений должно там вырасти, это очень долгое дело… И что там делать? Аэлиты никакой там нет, да и нигде, скорей всего, ничего нет… Мы уже на полюс сходили, там лед один. Но на полюс хоть ракеты можно поставить, бомбу сбросить, а тут что? Мы все уже сделали, понимаете? Цель Советского Союза была никакое не равенство. Цель Советского Союза была выход в стратосферу, а все остальное этой цели служило. Это просто такое общество, которое смогло построить ракету, понимаете? Никакое другое бы не построило. А больше оно ни для чего не годилось.
Это не было безумием, понял Корнилов; это было обычной болезнью профессионала, склонного полагать свою область знания главным сокровищем человечества. Старик оправдывал свою жизнь; все старики оправдывают ее. И странно сказать, Советский Союз полетом, ровно ничего не менявшим в жизни двухсот миллионов его граждан, делал примерно то же самое.
– А что же теперь, – сказал Бровман. – Цель достигнута, можно отбрасывать ступень.
– Но ведь и американцы полетели, только позже, – возразил Корнилов.
– Ну полетели, и что? – Тут старик разозлился. Видимо, у него бывали на эту тему споры с женой, больше-то было не с кем. – Все говорят: они тоже полетели… Полетели, да. Но у них это побочное, это ответвилось от войны, от жизни, от еще чего-то… У них была жизнь. А у нас же ничего не было, мы все вложили в это. У нас вся страна жила, как в четырнадцатом веке, вся страна на двор бегала по нужде, масла не видели годами. И полетели. Это как развратник, у которого тысяча женщин, и отшельник, у которого была одна. Это разные чувства, разная любовь. Один жил не для этого и не этим, а другой только этим. Ведь мы работали как! Без выходных, без отпуска, я с ними летал, я писал в день две полосы, и так годами! Как конвейер, но все равно ведь это было любимое дело, я был счастливый человек, понимаете? Это все, что у нас было: нас спросят, а мы – вот! – У Бровмана словно прорезался прежний голос, и стало ясно, что когда-то он бывал и внятен, и убедителен. – Теперь нас можно, в общем, отбрасывать, и скорее всего, так и будет.
– У нас космос тоже был побочный продукт, – решился заметить Корнилов. – Понятно же, что все было ради оборонки…
– Вот нет! – прикрикнул старик. – Вот нет! Это оборонка была – чтоб начальство дало заниматься космосом. А хотели-то они долететь туда, где никто не был. И на полюс хотели за тем же, и дошли. Это они себе построили страну, в которой ничего не было, чтобы все вложить в это. В другой стране такого не могло быть, нет. Эта страна больше ни для чего не была нужна. И она это сделала. Теперь ее троечники быстро развалят, потому что просто жить она не умеет. Ну, будет… прозябать. Да и сил уже нет, если так-то…

Кончились рекорды, Бро, пошла жизнь. И здесь я, может быть, еще уцелею.
– Стало быть, война? – в упор переспросил Бровман.
– А то ты не знал.
– Знал, почему же. Но очень не хочется.
– Никому не хочется, – кивнул Кандель. – Но она будет, и давно надо было готовиться. Вот они и готовились, а эти все наши игры – это так, крем на торте.
Бровман понял, о каких играх речь. Все, о чем он писал, тоже, значит, нужно было только для войны, и он в принципе догадывался об этом, да никто и не скрывал. Но Волчак, и Грибова, и Грин – все они летали для чего-то другого, и до поры им давали летать, и все это было прекрасно; но теперь освоение дальних рубежей никому не было нужно. В конце концов, они действительно сделали что могли и погибли почти поголовно, обозначив предел своих возможностей. После этого могла быть только война. Можно было или улететь, как Гриневицкий, или пойти инструктором к воякам, как Кандель. Теперь нужны были другие герои, рекорды от них не требовались.
– Зато жизнь, – сказал Кандель. – Был праздник, хотя и не без такого, знаешь, адского оттенка. Такой карнавал у черта на гулянках. А стала жизнь, солоноватая, сероватая, но уж какая есть. И кстати, шанс выжить несколько больше.