Прошедший вечер убедил меня в том, что хотя и не нужно закрываться в себе, отдаваться стихийным порывам тоже не следует. А следует найти середину между отшельничеством и куражом. И выходить из зоны комфорта с той осторожностью, что присуща лесным странникам, пересекающим заболоченные участки, ощупывая при помощи посоха каждую пядь перед собой.
Я не слышал слов, но видел лица людей, таких же, как я, запутавшихся во времени, как в гамаке, не родивших детей, не построивших убедительный карьеры. Мы вертелись, поджариваемые обстоятельствами, болтались, как пустые бутылки в пене Невы, рассчитывая на какой-то очень туманный и счастливый случай. Мы не повзрослели, не пережили инициации взрослости и теперь обречены опухать и стареть, волача детские неразвившиеся мозги по тускнеющему коридору жизни.
В Москве кладбища интересовали меня как места для прогулки и уединения, где можно свободно пить алкоголь, прикинувшись родственником кого-нибудь из почивших. Как места, где люди ведут себя скромно и скорбно, именно так, как людям пристало всегда и всюду себя вести. Где ты читаешь или же пьёшь портвейн, обсуждаешь с приятелем сплетни - на поле из разложившихся тел, накрытых, как покрывалом, землёй. И это придаёт трагическую остроту любому вашему жесту, любой самый глупой фразе. Как контекст пожирающей всех чумы создаёт рамку трагедии сборнику порноновелл Декамерон Бокаччо. Видимо, из-за того, что в Петербурге и так всё проникнуто влажной кладбищенской аурой и даже детские площадки собраны из могильных плит, этот эффект терялся. И поход на кладбище в Петербурге следовало бы сравнить с хождением в тир в самый разгар войны, в перерывах между боями.
В вестибюле на меня с двух сторон бросились сотрудники метрополитена и повели в какой-то чулан, где нужно было достать металлические предметы и кинуть на ленту рюкзак. В московском метро никто никого не тащил, а сотрудник только лишь проводил по рюкзаку неким таинственным тратилоискаттелем. И, вероятно, эффективности в этой проверке было примерно столько же. А в Петербурге пассажира хватали, куда-то вели, как преступника, как магазинного воришку. Презрение этого проклятого города к человеку проявлялось даже в такой мелочи.