Одіссея

Во все стороны лук свой
Тот уж вертел и повсюду оглядывал, цел ли остался
Лук, не попортил ли червь в эти годы рогов его крепких.
Так не один говорил, поглядев на сидевшего рядом:
«Видно, он в луках знаток превосходный, но это скрывает.
Может быть, дома и сам подобный же лук он имеет
Иль себе сделать желает такой. Как усердно он вертит
Лук и туда и сюда, подозрительный этот бродяга!»
И говорили другие из юношей этих надменных:
«Пусть и всегда чужеземец такое же счастье встречает,
Как этот лук натянуть он сегодня, наверно, сумеет!»
Так женихи говорили. Меж тем Одиссей многоумный
Взял огромный свой лук и его оглядел отовсюду.
Как человек, искусный в игре на форминге и в пеньи,
Может на новый колок струну натянуть без усилья,
Свитую круто овечью кишку у концов закрепивши,
Так натянул Одиссей тетиву без усилья на лук свой.
После того он ее попробовал правой рукою.
Звон прекрасный струна издала, словно ласточка в небе.
Дрогнуло сердце в груди женихов, изменились их лица.
Громко Зевс загремел, и знаменье было в том громе.

Феоклимен боговидный тогда перед ними воскликнул:
«О вы, несчастные! Что за беда разразилась над вами?
Головы, лица, колени у вас — все окутано ночью!
Стоны кругом разгорелись, и залиты щеки слезами!
Кровью забрызганы стены и ниши прекрасные залы!
Призраков сени полны, собой они двор заполняют,
В мрак подземный Эреба несутся стремительно. Солнце
С неба исчезло, зловещая тьма на него набежала!»
Средь женихов раздался на слова его хохот веселый.
Начал к ним говорить Евримах, Полибом рожденный:
«Спятил с ума из чужбины недавно приехавший странник!
Юноши! Надо его поскорее из этого дома
Вон отправить на площадь, раз ночь он кругом тут увидел!»
Феоклимен боговидный на это сказал Евримаху:
«Нет, Евримах, в провожатых твоих я ничуть не нуждаюсь.
Две есть ноги у меня, и глаза есть, и уши. В груди же
Не поврежден мой рассудок и вовсе не вышел из меры.
С ними отсюда пойду я. На вас надвигается быстро,
Вижу я, грозная гибель! Ее никому не избегнуть
Из женихов! Совершаете вы нечестивое дело,
В самом доме царя Одиссея людей оскорбляя!»
Кончив, пошел он из двери для жизни удобного дома,
В дом к Пирею пришел, и тот его принял радушно.

Горестный плач Пенелопы до слуха дошел Одиссея.
Он в сомненье пришел и подумал: быть может, царицей
Узнан уж он и она над его головой наклонилась?
Взяв одеяло, овчины собрав, на которых лежал он,
В зале на кресло сложил Одиссей их, а шкуру воловью
Вынес наружу. И, руки воздевши, молился он Зевсу:
«Зевс, наш отец! Если все вы меня, хоть измучив немало,
Морем и сушей в отчизну сюда привели не случайно,
Пусть кто-нибудь, кто проснется, мне вымолвит вещее слово, —
Здесь, внутри, а снаружи пусть знаменье будет от Зевса!»
Так сказал он, молясь. И Зевс его мудрый услышал.
Тотчас он загремел с сияющих глав олимпийских,
Сверху, из туч. Одиссей большую почувствовал радость.
Вещее ж слово вблизи раздалось, от рабыни, из дома,
Там, где мололи муку рабыни для пастыря войска.
Их двенадцать трудилось на мельницах женщин, готовя
Ячную к хлебу муку и пшеничную — мозг человека.
Спали другие, окончив работу, а эта, слабее
Всех остальных, лишь одна продолжала все время работать,
Жернов оставив, она вдруг промолвила вещее слово:
«Зевс, наш родитель, владыка богов и людей земнородных!
Как оглушительно ты загремел с многозвездного неба!
Туч же не видно нигде. Это — знаменье дал ты кому-то.
Слово несчастной исполни, с которым к тебе обращаюсь.
Пусть пленительный пир в чертогах царя Одиссея
Нынче для всех женихов окажется самым последним!
Те, кто трудом изнурительным мне сокрушили колени
В этой работе, пускай никогда уже впредь не пируют!»
Так говорила. И рад Одиссей был тому, что услышал,
Так же, как Зевсову грому: решил, что отмстит негодяям.

Мудрая так Пенелопа на это ему отвечала:
«Странник, бывают, однако, и темные сны, из которых
Смысла нельзя нам извлечь. И не всякий сбывается сон наш.
Двое разных ворот для безжизненных снов существует.
Все из рога одни, другие — из кости слоновой.
Те, что летят из ворот полированной кости слоновой,
Истину лишь заслоняют и сердце людское морочат;
Те, что из гладких ворот роговых вылетают наружу,
Те роковыми бывают, и все в них свершается точно.
Но не из этих ворот, полагаю я, сон тот ужасный
Вылетел, как бы того ни желалось самой мне и сыну.

Прибыли вскоре в страну мы не знающих правды циклопов,
Гордых и злых. На бессмертных надеясь богов, ни растений
Не насаждают руками циклопы, ни пашни не пашут.
Без пахоты и без сева обильно у них все родится —
Белый ячмень и пшеница. Дают виноградные лозы
Множество гроздий, и множат вино в них дожди Громовержца.
Ни совещаний, ни общих собраний у них не бывает.
Между горами они обитают, в глубоких пещерах
Горных высоких вершин. Над женой и детьми у них каждый
Суд свой творит полновластно, до прочих же нет ему дела.

Выбрал двух я мужей и глашатая третьим прибавил.
В путь они тотчас пустились и скоро пришли к лотофагам.
Гибели те лотофаги товарищам нашим нисколько
Не замышляли, но дали им лотоса только отведать.
Кто от плода его, меду по сладости равного, вкусит,
Тот уж не хочет ни вести подать о себе, ни вернуться,
Но, средь мужей лотофагов оставшись навеки, желает
Лотос вкушать, перестав о своем возвращеньи и думать.
Силою их к кораблям привел я, рыдавших, обратно
И в кораблях наших полых, связав, положил под скамьями.
После того остальным приказал я товарищам верным
В быстрые наши суда поскорее войти, чтоб, вкусивши
Лотоса, кто и другой не забыл о возврате в отчизну.
Все они быстро взошли на суда, и к уключинам сели
Следом один за другим, и ударили веслами море.
Дальше оттуда мы двинулись в путь с опечаленным сердцем.

Так, отвечая ему, Менелай русокудрый воскликнул:
«Боги! Ужели же в доме своем принимаю я сына
Друга, так много трудов за меня перенесшего тяжких!
Я-то надеялся: буду, когда мы вернемся, дружить с ним
Больше, чем с кем из ахейцев, лишь дал бы нам дома достигнуть
По морю бурному Зевс Олимпиец, широкогремящий.
Дал бы я в Аргосе город ему для житья и построил
Дом бы ему, из Итаки привезши с богатствами всеми,
С сыном и с целым народом, какой-нибудь выселив город,
К Спарте который поближе, который под властью моею.
Часто б тогда мы встречались, любили бы жарко друг друга
И наслаждались друг другом. Не раньше бы разлучились,
Чем одного бы окутало черное облако смерти.
Верно, однако, сам бог позавидовал нашему счастью
И одного лишь того несчастливца лишил возвращенья».