О любви (рецензия grave)
Поздравьте меня: я — идиот. Мысленно оборачиваюсь — о, любимая, ты даришь мне этот букет цветов? Спасибо! Ты такая милая.. У меня есть чудесный сиреневый томик с пьесами Сартра. Прочитал все его пьесы, но осталась одна: Дьявол и господь бог. Пробовал читать её два года назад. Пошло ужасно туго, даже Винни Пух, вылезал от кролика в норе, более легко (господи, благослови «вычитку» текста! Стал вычитывать свой текст и густо покраснел от идиотской опечатки — «из кролика в норе»). Средние века в Германии. Какие-то мутные разговоры между священником, рыцарем. Я зевал. Даже мой кот Барсик, зевал. Мне даже на миг приснилось, что я умер и у меня выросли крылья… но и крылья мои как бы зевали. Поставил томик на полочку и забыл про него: у кого не бывает неудачных творений? Даже у Бога они есть.
И каково было моё удивление, когда я от одного умершего француза, узнал, что Сартр однажды сказал, что после его смерти, спустя много лет, если о нём и вспомнят, то лишь благодаря этой пьесе. Я дал Сартру второй шанс. Точнее — себе. Какой я был идиот! Всё это время, на моей полочке, меня ждал ангел! Когда я томился и искал что-то безупречно мрачное и изящное, достойное кисти Платонова или Достоевского, которых я давно уже прочитал.. Так бывает и с любовью: она рядом с нами.. стоит только протянуть руку, а мы и не видим.
У меня есть мечта: я хочу умереть. Нет, не так. Я хочу стать ангелом. Но лишь для одной цели. Не для корысти, не для вечного блаженства. Ладно, у меня две цели. Первая: прокрасться ангелом, на цыпочках крыльев, домой к моей возлюбленной в Москве на 23 этаж, с которой мы давно уже не вместе, и поцеловать её в носик, пока она спит со своим любимым (не перепутать бы в темноте! Надеюсь, ангелы видят в темноте, как кошки!). А что же дальше? Дальше.. я хочу пронести контрабандой, эту пьесу Сартра, под крылом, словно под плащиком, на небо, чтобы её прочитал Достоевский или Андрей Платонов.
А я бы просто смотрел на них, пока они читают, и грустно бы улыбался (крыльями). Потому что есть что-то безбожное в том, когда словно бы обрываются провода красоты в вечности. Неужели вам не больно от одной мысли, что Достоевский не мог прочитать Платонова, или Пушкин — Тургенева? Это так же безбожно, как если бы Рафаэль никогда не стал художником, колибри никогда не коснулась бы цветка, Лермонтов, никогда не увидел бы Кавказа, а мои губы.. никогда не коснулись бы милого лона смуглого ангела. Согласен, после «Кавказа», смысловая цепочка с лоном, звучит чуточку странно, и лучше бы она шла после колибри, но что есть, то есть. В этом есть даже какой то гордый символизм. Господи, что я пишу...
Вы никогда не были на далёкой планете, на Плутоне, например? Свет от солнца там виден как робкая точка, почти как в детстве, когда мама целовала перед сном вас в лобик и тихо уходила, прикрывая дверь.. и вот, в конце, как при солнечном затмении, последний луч словно бы целовал вас в лоб, ещё раз. Только у мамы в детстве получалось так нежно и медленно закрыть дверь, словно дверь была.. ласковой и зримой эманацией её крыла. Особенно если вы болели. Так и на этой далёкой от солнца планете: там царит вечная тьма, метельная тьма и звёзды видны так безжалостно близко и повсюду, словно они — изморось, которая легла на ваши ресницы, сердце и судьбу.
Вечная пустыня тьмы и звёзд. Ни бога, ни человека, ни надежды. Лишь звёзды, одиночество и честная красота, которая похожа на последнюю правду о жизни и любви. И нечем дышать. Для многих — это ад. Но я верю, что есть люди, мои родные по духу, для кого это — родина. Родина обречённых. Кому дышится легче, в этой тьме, среди звёзд, вдали от солнца, бога и людей.
Пьеса Сартра — словно бы дышит этой атмосферой тьмы. В этой пьесе — умер бог и не воскрес. Умерли люди и правда. Любовь — изнасилована. Словно прошли миллионы лет после гибели человечества и поверхность земли стала похожа (нравственный пейзаж) — на далёкую и ласковую планету, возле звезды Вега: лишь травка шелестит на руинах. Как тишина в письмах влюблённых. Прочитал пьесу… и слезами умылось сердце. Зато я словно бы оказался на своей родине: вдали от людей и мира. Где ничего нет, кроме звёзд.
Иду по улице, закрыв покрасневшие глаза, ладонями, (локти — висят внизу, словно у грустного ослёнка, уши) чтобы плотнее вжиться в атмосферу далёкой планеты. А сам думаю, идя почти на ощупь звуков и шёпота света, просачивающегося меж пальцев: только бы не наряд полиции, только бы не встретить наряд полиции. Что я им скажу? У меня красные глаза и расширенные зрачки, потому что я люблю смуглого ангела и потому я оказался на Плутоне? Потому что я вот так, на ходу, пишу эту странную рецензию на пьесу Сартра, посреди улицы?
Открываю глаза, точнее, ладонь приоткрываю у лица, одну, словно огромное веко влюблённого Вийя, с очаровательными длинными ресницами (пальцы), как у Одри Хепбёрн (если бы она была величиной с клён). И сердце вновь обливается слезами: я на своей родине: на обочине дороги, на серой земле, лежат самокаты, с грацией выбросившихся на берег, дельфинов. Наклонился, погладил одного сиреневого дельфина. Утёр слезу.. а сам думаю: только бы не наряд полиции, только бы не наряд полиции…
Пожалуй, это самая атеистическая вещь Сартра. Тут он превзошёл сам себя. Это Карамазовы Достоевского, написанные.. точнее — переписанные, Иваном Карамазовым, в соавторстве — с чёртом. Это последняя пьеса Сартра. И она мне напомнила последнюю незавершённую, но гениальную пьесу Андрея Платонова: Ноев Ковчег: про атомную войну между Россией и Америкой и второе пришествие Христа. В этой пьесе, Платонов словно бы пророчествует, как Достоевский, о том, что Америка — воплощение зла. Дьявол. Его друзья, читавшие пьесу, говорили, уже после смерти Платонова, пожимая плечами: кто наврал ему про Америку? Ну.. это слишком, нетолерантно даже для советского писателя, так об Америке.
Вот и про пьесу Сартра, даже знакомые Сартра, говорили: это.. слишком. Такая ненависть против бога, религии. Это почти Конец света наоборот: но не бог судит людей, а разорванное на части, сердце человека, выносит смертный приговор — и богу, и человеку: и Тому миру, и Этому, словно Меркуцио из Ромео и Джульетты, умирая на руках своего друга, шептал из последних сил: чума, чума на оба ваших дома!
Но знаете, что самое интересное? В конце жизни, уже пригвождённый к постели, как и Платонов, почти ослепший, утратив зрение, Сартр, этот великий атеист 20 века, словно бы обрёл духовное зрение, и… уверовал в бога. Правда, в необычного, экзистенциального. И всё же — в бога. Помните пронзительный момент в Идиоте Достоевского, где князь Мышкин рассказывает Рогожину о том, как он видел картину Гольбейна — Мёртвый Христос в гробу? От этой картины, — говорил Мышкин, и Достоевский ему вторит — может пропасть вера. Пьеса Сартра — это именно такая картина Гольбейна. И всё же — это прекрасная картина.
Пришла в голову интересная мысль. Если бы можно было перелить кинетическую энергию вселенской грусти и безысходности этой пьесы, в картину, то она была бы такой: в пещере, тускло освещённой, таинственным внутренним светом, лежит Христос. Мёртвый. На нём уже видны следы тления. Воскрешения не происходит. Просто люди, словно звери.. убили самое дорогое, что было у них. И всё. Второго шанса не будет. И рая больше нет. Если нет Христа: зачем рай?
И вот, из груди Христа, прорезается что-то. Каряя бабочка выпархивает из груди, оставляя на ней лёгкий разрез: таинственную стигмату, которая будет знакома лишь тем, кто любит по настоящему и чьё сердце было разбито. Всё. Нет больше бога в мире, словно погасло солнце в вечности. Лежит мёртвый бог, в богом забытой пещерке, и над ним летает перепуганный мотылёк.
Итак. Средневековая Германия. В осаду взят словно бы зачарованный, проклятый город, в котором каждый день умирают дети, от голода (Город — Ворм. Что значит — червь. Но в нём слышится эхо немецкого слова — варУм: почему?). Ненависть помноженная на ненависть. Словно в эффекте бабочки, — ничего сделать нельзя, не вызвав ещё большее зло и ад, ибо все люди словно бы связаны общим грехом: тронь и распутай — тут, и Там, всё оборвётся. Если ворота города не открыть, то все люди умрут с голода. Если открыть — то всех вырежут. И вот тут происходит словно бы последняя битва между Богом и дьяволом — в сердцах людей.
Сартр словно бы показывает экзистенциальный ад Распятия бога. Ибо распятый бог — это бог, который развеян во всём: в добрым и в злых, в богатых и бедных, и даже… в дьяволе — мерцает скорбный лик бога: убей дьявола, чуточку убьёшь и бога. Сартр словно бы ведёт диалог с Фаустом Гёте и с Шекспиром и с Сервантесом, с Данте, с Карамазовыми.. Помните как у Шекспира? — ад пуст — все бесы здесь. Сартр зеркально переворачивает эту мысль: небеса пусты: все ангелы тут.
Любимая мысль Достоевского: все виновны.. у Сартра она углубляется: все прокляты. Есть возможность спасти жителей города. Но для этого, монах должен предать церковь, и тогда убьют всех священников. Хороший символ? Это на первый взгляд кажется, что всё так «просто». Вы атеист? Поговорим на этом языке? Представьте, что ради спасения жизни, нужно было бы уничтожить.. Слово божье на земле: всю красоту мира: сжечь все музеи, Мадонну Рафаэля, все книги Достоевского и Пушкина, навсегда. Всю музыку Моцарта, Чайковского. Фильмы Тарковского. Я к тому, что для чего тогда жизнь, если в мире больше не будет красоты и любви? Из пустоты и животности, не появятся новые Моцарты и Достоевские. Это будет гибель всего: тьма.
А можно спасти Слово божье, — священников, но тогда вырежут всех крестьян. Но зачем тогда жизнь? На кой чёрт, это Слово божье? Это бог в пустыне, но искушает его не дьявол уже, но — он сам. Его ад одиночества. Как быть? Любой выбор, ведёт к аду и гибели. Сартр метко подметил: если ты примиряешься с этим чёртовым миром — ты соучастник в его преступлениях. Если ты готов бороться с положением вещей — ты убийца. Это патовая ситуация. Или.. нет? Или есть окольные пути, словно бы ведущие через 5-е измерение? О да — любовь!
Один монах, собирается предать город и в тайный ход завести врагов: ради добра.. ради бога. Почти как в Тарасе Бульбе, но.. наоборот. В пьесе тоже, два брата — почти Авель и Каин. Андрий и Остап. Но мне ближе всего в пьесе, образ женщины — Хильды (кто знаком с легендой о святой Хильде? это за кадром.. Только недавно писал в рецензии на «Синие линзы» Дафны Дюморье, о ней). Фактически, это образ Богородицы. В аду.
Уже в начале пьесы, мы видим, как она сидит и смотрит пустым взглядом, в стену: у неё умер ребёнок. По сути, мы видим предельный ад христианства и мира в целом: гибель Христа — в младенчестве. К слову, этого образа уже коснулся Андрей Платонов, в пьесе — Дураки на периферии (удивительно платоновская пьеса у Сартра вышла. Даже в малом. Сравните две мысли. У Сартра: любое счастье непристойно на земле, пока есть ад страдания. И у Платонова: Стыдно жить без истины..).
Священник ей обещает, что она увидит его на небесах.. а она говорит ему, вечную правду этого мира, неведомую небесам (ибо на небесах нет ада): у меня уже не будет сил, радоваться, ни на небесах, ни здесь. Это почти Евангелие боли, от женщины. Некий пророк, обещает ей, что если они сокрушат зло, — пролив реки крови, разумеется, — то царство Христа воцарится на земле через 7 лет и она снова увидит своего ребёнка. Она — его родит. Пророк знал, что он обманывает её. Но он знал также.. что он дал несчастной матери — надежду и силу жить там, где жить уже нечем.
И в этом смысле мы подходим к одному из самых дивных переосмыслений образа Великого Инквизитора из Карамазовых. Но он сосредоточен в Гёце, одном из братьев, кровожадном полководце, который бросил вызов богу и творит зло на земле, почти художественно: ради зла. Он — бастард, и всю жизнь страдает от этого, завидуя своему брату богатому, которого он предал. Разумеется, это отражённый в зеркале ада — образ Христа.
Для него ничего не стоит сжечь целый город.. во славу бога. Он наслаждается молчанием бога, его слабостью. Он разговаривает с Богом, как.. шекспировский трагический гробовщик и шут, с черепом Йорика. Ему ничего не стоит изнасиловать женщину (Катерину. Символ жизни), и потом… «женить» её шутовским браком, на целой конюшне, отдав её 10 000 тыс. солдат.
И происходит чудо. Сартр словно бы смешивает легенду о библейском многострадальном Иове и Фаусте, за душу которого поспорили бог и дьявол: Гёц кидает игральные кости, споря с монахом, на жизни людей: лишь от бога зависит, умрут они или нет. Быть добру или злу. Выпадает.. добро. Но как и положено на земле — оно оборачивается адом. Ибо добро и любовь и бог — смертны на земле, и даже — ущербны. Странная штука: Гёц, этот великий Инквизитор, становится добрым. Он как Люцифер, искренне хочет вернуться к Богу… но люди — не принимают его. Они видят в нём прежнего тирана и душегуба. Им плевать на то — чем стал человек. Что Есть, человек, сейчас. Они видят своё и общаются словно адом своего зеркала. Всё как в муках любви и жизни. Любимая тема Сартра, которую он так ярко вывел в чудесной Пьесе — За закрытыми дверями: ад — это другие.
Добро и бог и любовь — невозможны и лживы на земле, ибо их свет проходит сквозь «человеческое». А оно — видит лишь своё, себя: ложь и тьму. Таким образом, именно ад человеческого, становится причиной того, что на земле — бог и дьявол, свет и тьма — словно два сиамских братца-уродца, сливаются и их порой нельзя различить. Если бы я ставил пьесу в театре, я бы изобразил Гёца, в образе Инквизитора, который сходит с ума и говорит как бы на два голоса: бога и дьявола, словно это единое сумасшедшее существо.
Разумеется, ни бог, ни дьявол — не сумасшедшие. Просто человеческому, с его злобным аутизмом эго, и мрачной теснотой эго, всё видится именно так. Я бы даже сказал, что не бога — нет, как пытается себя убедить Гёц, а — человека, нет. Вот что страшно. И в этом трагедия бога и мира: человека — нет. (ещё нет???!!!). Но есть тоска по богу в мире — любовь, которая не может стать ни богом, ни чем-то ещё, ибо человека — нет, и потому выдумываются фантомы мира: человечность, злоба, жизнь, чтобы зацепиться хоть за что-то.
Тончайшая тема снов в пьесе: кто кому снится? Мы — богу, или бог — нам? А может мира ещё нет? Просто Ева спит в Эдеме, нежная, обнажённая, ранимая.. и по её груди ползёт змея, тоже, невинная и добрая, и ей снится чудовищный сон и она вскрикивает во сне? Ей снятся войны, распятие Бога, гибель мира… ах, вся тайна мира, спасение человечества и гибель богов — зависят от уст женщины!
Мне кажется, Сартр бессознательно вывел некий метафизический фрактал а-ля Лента Мёбиуса, который даст фору Лестнице Иакова, ибо бог и дьявол, любовь, словно бы проходят все стадии жизни, становясь и людьми, самыми низкими, и детьми умирающими и женщиной изнасилованной и влюблённой.. А что есть влюблённая женщина? В ней почти тайна бога. В пьесе, есть удивительный момент инфернального романтизма: изнасилованная дьяволом, женщина (жизнь?), всё же любит его.. ибо для любящего, нет времени, и даже в лице тьмы, любовь прозревает свет: лик Бога.
Она и ненавидит Гёца и любит его, и говорит ему: не оставляй меня.. наедине с этой чёртовой жизнью. Возьми меня с собой.. - Я легко могу достать себе 1000 женщин. Ты мне не нужна. - Я стану для тебя.. борделем.
Ну как? Это высшее самоумаление женщины. Ради любви. Самоумаление есть и у Гёца: он из дьявола.. стал юродивым и почти святым. — чуточку — Богом. Но как говорили святые на Руси: смирение иногда, всё тот же грех гордыни. И тем пронзительней звучит тема любви. Всё вроде бы летит к чёрту: мир, идея бога, люди… и вдруг, как чудо, из пустоты сияет — любовь. Как так? На коленях Хильды, уязвимый как ребёнок, лежит бессильный — Гёц. Словно сбылось лживое пророчество, что её умерший сын воскреснет.
Тут, конечно, игра «на тоненького» — мягко говоря, не каждый читатель подметит это и особенно то, что фактически Богородица, ноуменально, родила-воскресила — Дьявола. Своего ребёночка. Ибо в аду — нет границы меж дьяволом и богом. Богохульная мысль? Хочется закрыть книгу? Но это я подсветил фонариком эти смыслы. В пьесе они не угадываются. Но чудо в том, что для любви — Богородицы, как раз и нормально, любить Дьявола, как Сына божьего, как Христа, ибо кто немощен и страдает, и жаждет милости — пусть это даже сам дьявол, то это уже чуточку — Христос.
Это тайна любви. И в этом смысле, Сартр написал не столько самую атеистическую пьесу 20 века но и самую.. божественную. Если бы я ставил пьесу в театре, то обязательно воссоздал вот такой образ: Богоматерь, как на скульптуре Микеланджело — Пьета, сидит, поверженная, среди тлеющих руин и увядших цветов, а на её коленях — умирающий дьявол, жуткий, кошмарный. И она с милосердием смотрит на него. И этот образ жуткого дьявола —под лучом её взора, мерцает, то Христом, то ребёнком, то стариком, умирающем в одиночестве, то женщиной изнасилованной..
Для меня всегда было странным, вот это противоречие: деление на добрых и злых. В юности я даже жарко бунтовал против бога и самой возможности ада — как застенок, похлеще нквд. Для меня было непонятно, как можно кого-то не простить? Как можно радоваться в раю, если есть — муки ада? В детстве, мне было безумно стыдно за святых и ангелов, которые упиваются концов света и отмщением, которое огнём обрушится на головы грешников и злодеев. Мне казалось, что Любой ребёнок, с лёгкостью придумает сценарий конца света и пришествия Христа, более милосердное, чем у всех ангелов и святых. Я как-то спросил у священника: а Гитлера вы прощаете? А дьявола.. любите? Сказано же — любите врагов ваших. Священник мило поморщился. И прелестный ответ, достойный нравственного Пилата: бог простит…
Чудесно. Всё свалили на бога. И так, перегруженного ношей креста. И не жалко бога? Всё на него, бедного. А как простит бог? Хочет ли этого человек? Что-то мерзкое и безбожное в нас, ведь ждёт, как голливудского экшена, Конца света, где грешники будут гореть в аду и понесут чудовищное наказание. В детстве, после страшной катастрофы (6 лет было, после встречи со «зверем» в образе человека, после которого у меня поседел висок и я стал заикаться и.. обрёл проклятый дар, видеть ауру людей) мне привиделся вот такой «страшный» конец света, которому я верю и поныне: Христос идёт по травке весенней, босиком. И возле него бежит бездомная, но счастливая собачка, которая много страдала в жизни. Христос подходит к дьяволу. Тот его бьёт копьём — его заострённый хвост — и пронзает Христа. А Христос его целует.. умирая, с улыбкой на устах. И в тот же миг, дьявол пронзается изнутри — светом, и становится добрым. И дьявол целует кого-то рядом с ним. И этот поцелуй, охватывает всю землю и все злые и грешники, становятся добрыми.
Если бы у вас была возможность поцеловать Гитлера, или дьявола, вместо мести им, чтобы они стали добрыми, от того поцелуя, вы бы поцеловали? Это так логично и легко.. почему тогда все так жаждут крови? На это попытался ответить и Сартр, как мне кажется. В юности, один священник сказал мне: если бы не было бога и рая.. я бы не смог жить. Я бы не знал, зачем творить добро и для чего. Для меня это не понятно. Совсем. Творить добро и милосердие, в мире рая и воздаяния, так же безбожно и лживо, смешно даже, как восхищаться богачом, который пожертвовал бедняку, умирающему от ран — 1000 руб. И то — на камеру. Чтобы за просмотры — ему пришло в 1000 раз больше.
Нет, по чести, нужно сделать так, чтобы рая — не было, бессмертия — не было. Чтобы бог умер и сузился.. до любви. Ранимой и вечной. Вот тогда человек творил бы милосердие — не для рая и бога, не для спасения и из страха. А просто потому, что — любит, и не может иначе. Другой вопрос: много было бы таких верующих? Ах, это прям моя тема: бог и любовь тогда лишь Существуют, когда они — распяты и им некуда отступать. Любить бога в мире, где умер бог и рай невозможен: в этом есть какое-то подлинное и апокалиптическое, рыцарское христианство. Так же как и любить женщину.. с которой ты никогда не сможешь быть вместе: любить вопреки всему: морали, «мужскому», норме, надежде. и т.д.
Слишком легко прощать мужчину или женщину, и переносить боль, если ты знаешь, что ночью — будет воздаяние — сексом, лаской, добрым словом. А если ничего этого не будет и ты один, как на далёкой и тёмной планете? До конца жизни? Той и Этой? О, тогда и проявляется подлинная любовь и верность! Правда, мой смуглый ангел? Ты ведь моя религия и небо моё. Где ты — там Небо и Бог. Нет тебя — и нет бога и ничего нет. Даже меня.
В пьесе есть пронзительные слова о любви: Любовь есть ночь. Бог не видит любящих. Но тогда и бог — есть ночь. Мы не видим бога. Может в этом и тайная тяга души — к пороку нежному и сомнению, в боге и в любви? Ибо там можно встретить бога и себя — вне туристических тропок?
Значит ли это, что влюблённые и бог, могут тайно встретиться.. лишь в ночи любви, и даже не узнать, что они встретились? О.. не важно. Главное — любить, любить во что бы то ни стало, наперекор этому чудовищному миру, не менее чудовищной морали, человеческому, страхам, сомнениям и эго. Лишь бы любить.. пусть и бредя в ночи, с любимой, бредя 100, 1000 лет.. в раю или в аду, не важно: лишь бы любить: пока мы любим и Верим, в любовь, у человека есть шанс. А значит и у бога, есть шанс. Быть может.. неверие в бога, не так страшно, как неверие — в любовь, или неверие тем, кого мы любим. Вот где исток подлинного безбожия и распятия.
64 понравилось
