Исторические корни волшебной сказки

Исследование сказки от матерого филолога - это всегда интересно! А если речь идёт о трудах Проппа, то становится интереснее вдвойне.

Владимир Пропп - советский филолог и фольклорист, профессор, основоположник сравнительно-типологического метода в изучении фольклора. Предмет его исследований - сказка в различных её аспектах: морфологическом, историческом, религиозном.

Его работа "Исторические корни волшебной сказки" разбирает сказки с точки зрения отсылок к истории. Пропп объясняет многие обряды, особенности и вещи, которые присущи именно сказке, ища их истоки в истории, мифологии, религии, культуре.
Так же, автор развивает идею инициации. Очевидно, что многие сказки и их обрадовая часть очень схожа с обрядами тотемной инициации разных племен и народов. Он проводит очень интересные параллели и даёт нам взглянуть на сказку сквозь совсем другую призму: кровавые традиции, риуталы, особенности многих этносов, которые, так или иначе, находят отражение в сказке.

Особенно узнавать какие-то исторические отсылки и корни, те или иные мотивы, обряды, вещи, о которых, на первый взгляд, даже не задумываешься. Например, что почти все сказки начинаются с беды. Или почему дева всегда с длинными волосами. Или про инициацию, принцесс в теремах и замках высоких. Почему у Яги костяная нога и сакральный смысл избушки на курьих ножках. Никогда не думала, что сказку можно разложить так: по полочкам, научно, с историко-мифологической базой.

В общем и целом, потрясающее исследование от специалиста своего дела, которое читается и воспринимается вполне себе легко даже не-филологам. Однозначно советую всем.

Так получилось, что две книги, прочитанные одна за другой, дали в соединении ту искру, какая и подвигает к этому отзыву. Поэтому пишу сразу про обе — точнее, про искру между ними. Не знаю, хороший ли это тон, но видимо, придётся ставить один текст под обеими.)) Простите.

Итак:

Иоан Петру Кулину, «Эрос и магия в эпоху Ренессанса»

и

Владимир Пропп, «Исторические корни волшебной сказки»

*****

Две монографии написаны в разной тональности, с разными, на первый взгляд, задачами и, кажется, совершенно о разном — но именно они сложили особый «гегелевский синтез», сошлись в законченную картинку.

Румын Иоан Кулиану пишет об эросе сквозь призму таких непростых ребят, как Марсилио Фичино, Пико делла Мирандола, Джордано Бруно. В чём они видят «магию», и как та связана с искусством памяти? К чему стремятся? Какие знания хотят огранить и оставить после себя?Итальянцы настаивают, что эрос — и есть та универсальная сила/энергия, что творит и сводит воедино всё в мироздании. И именно это единство делает возможной магию, как таковую. Неслучайно, — вздымают они палец, — слова «эрос» и «герой» растут из одного греческого корня. Те же греки учат, — кивают они на Платона, Плотина и Аристотеля, — что эрос и есть та самая божественная любовь, которой творится мир, человек, природа, душа и звёзды. А магия, — спускаются они к полушёпоту, — есть не что иное, как активизация нужных контуров этой связи.

Что в результате? Сначала Бруно показывает, как с помощью нужных струн можно управлять массами людей (что потом будет подхвачено в не самых эротических политначинаниях, — говорит Кулиану); затем само существование единого Промысла объявляется ересью и жжётся на кострах; ну а сегодня (1984 — Д.С.) мы имеем догму «временного и разрозненного» — вынянченную когтистой лапой Реформации. Зато не мешающую безудержу научной мысли.

Это эрос.

Во второй же — наверное, более известной — книге Владимир Яковлевич рисует подробную картину танатоса в многовековых массивах... на секундочку, детской сказки. Да, можно было предположить, что мотивы сказок повторяют традиционный сюжет мифа, но почему же это единственный и неизбежный путь каждого (!) героя — смерть, расчленение, приручение загробных животных и перерождение уже «в подобающем виде»? Зачем нужна мёртвая вода, и чем так необходим Танатос? И главное: для чего всё это нужно внушать детям с самого молока?

Вот это соединение — инициирующего мужского луча Эроса с творящей женской энергией Танатоса (а смерть, через Проппа, осознаётся неотъемлемой частью рождения, его первым актом, санкцией и причиной) — и ведёт к очень интересным, на мой взгляд, открытиям. Чего от всей души желаю и вам, если ещё не читали

Эта книга читается значительно интереснее, чем "Морфология...." Но читала я её значительно дольше. Да значительный объем работ произвел автор. Но он убил сказку. Толи первобытный ужас превратился в сказки, то ли автор пытается все сказки превратить в этот ужас. Очень много подробностей, упомянутых мельком , но уж очень ярко реально, бытовавших обычаев. Три девятое царство и другие места походов героев - это страна мертвых, как утверждает автор. А так хотелось верить в чудесные дальние страны... Или баба Яга из старушки превращается в мертвеца... И тому подобное. Хуже братьев Гримм и современных сказочных фильмов. Там хоть веришь, что это фантазии, а тут тебе исторически доказывают...

Очень хочется назвать эту книгу продолжением или же пояснением к «Морфологии волшебной сказки». Многим мотивам, указанным в «Морфологии», даётся более полное описание, сопоставление с элементами быта и обрядовой жизни народа, указывается на их трансформации, связанные с переходом народов к тому или иному этапу своего развития.

Эта книга представляет собой серьёзное исследование в области фольклора. Раз уж я упомянул «Морфологию», в сравнение с ней хочется отметить более сложный язык написания, используются незнакомые обычному читателю термины (впрочем, это не мешает понять суть, всё разъясняется по ходу чтения). В первой главе приведено довольно много цитат из области трудов по экономике(?) и не только. Моему гуманитарному складу ума требовалось некоторое время, чтобы осмыслить цитату и провести непосредственную параллель с заданной Проппом темой.

Отдельно отмечу интернациональность исследования. Это является его плюсом и минусом одновременно. Владимир Яковлевич не ограничивается русскими и в целом славянскими волшебными сказками. Он черпает материал из фольклора и мифологии Античности, народов Северной Америки, Африки, Азии, стран Европы, Океании и прочего. Этот выбор обусловлен тем, что нельзя рассматривать мотивы сказки обособлено, что подобные мотивы встречаются повсеместно, следовательно, не будет лишним их сопоставление и рассмотрение в единой картине мира. За всеми этими параллелями из культур разных народов было очень интересно следить.

Однако можно ли сопоставлять фольклор народов, которые никак не могли взаимодействовать друг с другом? Например, автор может взять один мотив, указать на него в русской сказке, отметить, что его нельзя пояснить определенным образом через имеющийся славянский материал. Далее, он ищет аналогии этого мотива в иных народах, например в племенах Океании или Северной Америки. Ага, нашли сходства, узнали, что у племен этот мотив в сказках/мифах/легендах может быть связан, например, с брачными обрядами или представлением о потустороннем мире. И из этого он выводит предположение, что в наших сказках это тоже может быть связано с брачными обрядами или представлением о потустороннем мире. Почему такой вывод? Разве один и тот же мотив у разных народов с разной культурой не может означать разные явления? Вряд ли наш народ тесно контактировал с островными племенами Океании, чтобы можно было судить о сходстве исторического значения мотивов. Лично для меня здесь много вопросов. Я понимаю сравнение славянских, германских, скандинавских, … мотивов, у этих народов исторические истоки могли быть схожими: не исключено прямое взаимодействие, относительно одинаковые природные условия и климат. Но стоящие в одном доказательном ряду племена якутов и индейцев Северной Америки вызывают в моей душе некоторые сомнения.

В любом случае, данное исследование представляет собой ценный исторический материал. Описываются обряды инициации, «большой дом», значение яги, представления о потустороннем, отношение к предкам, особенности заключения брачных союзов, моменты, связанные с первой брачной ночью и многое другое. Всё это рассмотрено на разнообразных примерах племен и народностей, и может быть использовано для отдельных исследований отдельных культур.

В аннотации к книге указано, что это фундаментальный труд В.Я. Проппа, в котором он исследует волшебную сказку на материале русского и зарубежного фольклора. Полностью согласна про фундаментальный. Честно говоря, в некоторые моменты мне было очень сложно вникнуть в излагаемую мысль, поскольку язык изложения всё-таки близок к научному. Откровением для меня стал год издания – 1946-ой, – это я почувствовала ещё в предисловии, где автор цитирует К. Маркса и Ф. Энгельса, по тексту также чувствуется влияние эпохи, во время которой была написана книга.

Автор последовательно описывает составные части композиции волшебной сказки от завязки через кульминацию к развязке. К волшебным сказкам В. Пропп относит тот «жанр сказок, который начинается с нанесения какого-либо ущерба или вреда (похищение, изгнание и др.) или желания иметь что-либо (царь посылает сына за жар-птицей) и развивается через отправку героя из дома, встречу с дарителем, который дарит ему волшебное средство или помощника, при помощи которого предмет поисков находится». Далее происходит поединок с противником, после чего герой либо возвращается домой, либо женится, пройдя испытания через трудные задачи.

Для себя я отметила несколько глав, в которых даётся описание яги и непроходимого леса, змея и невесты, а также тридесятого царства. Попытки автора исследовать исторические корни сказки для меня вылились в описание двух обрядов: обряд посвящения, когда герой, достигнув половой зрелости, проходит инициацию, и погребальный обряд в результате своего путешествия в «иное» царство через временную смерть.

До начала чтения этой книги я знала, что избушка на куриных ножках, принадлежащая яге, служит сторожевой заставой на опушке дремучего и таинственного леса, что яга охраняет переход между миром живых и миром мёртвых и по настроению как может помочь, так и навредить герою. Мне было не привычно применяемое В. Проппом написание «яги», которое отличается от часто встречающегося «Баба-Яга». Новым для меня стало понимание, что яга снабжена всеми признаками материнства, но вместе с тем она уже не является женой, после падения матриархата женщина лишается власти, у неё остаётся только материнство как одна из общественных функций. Ещё здесь меня поразил факт, что зрение яги слабо и она различает живых людей по запаху.

Интересны главы про змея, причём автор утверждает, что в сказках не содержится полного описания его облика, а упоминаются лишь отдельные черты: существо это многоголовое и огневое, правда, не всегда летающее. Местом обитания змея считается вода (змей черноморский) и горы (Змей Горыныч). Если яга охраняет периферию, то змей является стражем самого сердца тридесятого царства. При этом змей является похитителем (сам похищает или требует, чтобы ему доставляли девушек) и поглотителем (через его чрево герой может попасть в «иное» царство). Удивительно, но считается, что, пройдя через желудок змея, герой исцеляется, приобретает способность понимать язык животных, выходит новым человеком.

Герой стремится попасть за «тридевять земель, в тридесятое царство, в подсолнечное государство», которое по сути является миром умерших, где прячется змей и куда уносится похищенная красавица. Это царство отличается золотой окраской (здесь можно обнаружить золотой дворец, свинку – золотую щетинку, утку – золотые перышки, золоторогого оленя и золотогривого коня) и связью с солнцем, это царство является царством животных (змеиное, львиное, воронье и др.).

Поразила меня двойственность царевны: то она предстаёт в виде невинной девушки, которую необходимо спасти, то сама является девой-воительницей, которая вовсе не жаждет выходить замуж за героя. При этом её отец, старый царь, тоже находится в сложном положении, поскольку герой может отхватить у него не полцарства, которое обещается, а забрать царство целиком, убив старика.

Шоком для меня стала жестокость волшебных сказок. В сказке присутствует членовредительство в виде отрубленных пальцев, выбитых зубов, выткнутых глаз, содранной кожи. Опасна и первая брачная ночь героя в случае, когда невеста играет в воительницу, ему угрожает наложение тяжёлой руки или удушение. В первую ночь жених может и вовсе лишиться жизни, поскольку в американских и сибирских поверьях, например, у женщины в промежности имеются зубы.

Несмотря на трудности восприятия языка автора, некоторую повторяемость приводимых фактов, моё чтение скрасили приводимые цитаты из разных сказок. Причём материал, используемый автором, достаточно обширен – это и русские сказки, и легенды американских народов, сказы африканских племён и веды индийцев, сказки братьев Гримм и египетская «Книга мёртвых». Порадовал аутентичный текст цитируемых сказок, среди которых попадаются и сказки с моей малой родины, взятые из книги другого исследователя Зеленина Д.К. «Великорусские сказки Вятской губернии». Книга позволила мне немного систематизировать знания о волшебных сказках, после её прочтения, я думаю, буду оценивать их совершенно под другим углом.