Клуб Дюма, или Тень Ришелье

— Так вы верите в дьявола, мадам Унгерн?

— В достаточной степени, чтобы посвятить ему свою жизнь, свою библиотеку, этот вот фонд, много лет труда и новую книгу в пятьсот страниц… — Она с интересом взглянула на него. Корсо снял очки и принялся их протирать; растерянная и беззащитная улыбка лишь укрепила уже произведенное впечатление. — А вы?

— В последнее время все, точно сговорившись, задают мне этот вопрос.

— Что же тут странного? Вы ведете расспросы про книгу, которую невозможно читать, не веруя в вещи определенного рода.

— Что касается веры… В моем случае речь идет вовсе не о вере. — Корсо рискнул подбавить в голос искренности; такая прямота обычно действовала безотказно. — По правде сказать, я работаю ради денег.

На щеках баронессы опять появились ямочки. Полвека назад она была очень красива, подумал Корсо. Особенно когда творила заговоры и тому подобное и у нее были целы обе руки. Миниатюрная и бойкая… В ней что-то еще оставалось от той поры.

— Жаль, — бросила Фрида Унгерн. — А ведь другие работали даром и слепо верили в реальность героя этой книги… Альберт Великий, Раймунд Луллий, Роджер Бэкон никогда не оспаривали существование дьявола, лишь вели дискуссии о природе его свойств.

Корсо поправил очки и с аптекарской точностью отмерил дозу скепсиса в своей улыбке.

— Тогда были другие времена.

— Но не обязательно уходить так далеко. «Дьявол существует не только как символ зла, но и как физическая реальность…» Каково? Так это ведь написал Папа Павел VI. В 1974 году.

— Он был профессионалом, — невозмутимо бросил Корсо. — И у него, видимо, были свои резоны для таких заявлений.

— Борис Балкан не сказал мне, что вы специалист по Дюма. Теперь понятно, на чем основана ваша дружба.

— Мы уважаем друг друга. Но я делаю свое дело, не более того. — Репленже, слегка смутившись, опустил голову. — Я просто-напросто трудолюбивый эльзасец, занимаюсь книгами с авторскими пометками, а также автографами. И заметьте, исключительно французских авторов XIX века… Так вот, подумайте, как бы я оценивал то, что попадает в поле моего зрения, если бы не умел с точностью определить, чья это рука и какова история появления рукописи или документа. Надеюсь, вы понимаете…

— Разумеется, понимаю, — ответил Корсо. — Это и отличает профессионала от обычного барахольщика.

Репленже посмотрел на него с благодарностью:

— Сразу видно, что мы с вами люди одной профессии.

— Да, — криво ухмыльнулся Корсо, — древнейшей в мире.

Он вышел из ванной и лег в постель, прихватив «Мемориал Святой Елены». Но прочел лишь несколько строк:

Возвращаясь к воспоминаниям о войне, Наполеон заметил: «Испанцы в массе своей вели себя как люди чести…»

В ответ на похвалу Наполеона, сделанную два века тому назад, Корсо скорчил гримасу. И вспомнил слышанные в детстве слова — их произнес то ли один из его дедов, то ли отец: «Мы, испанцы, только в одном превосходим других: лучше всех получаемся на картинах Гойи»… «Люди чести», — сказал Наполеон. Корсо подумал о Варо Борхе с его чековой книжкой, о Флавио Ла Понте, о библиотеках, доставшихся в наследство вдовам и за бесценок скупленных букинистами-грабителями.

Подумал о призраке Никон, блуждающем в безлюдье белой пустыни. О себе самом, готовом служить сторожевым псом тому пастуху, который сильнее и лучше. Что ж, тогда просто были иные времена.

Трудно поверить, но в купе возвращался уже совсем другой Корсо. Что-то тревожно заныло в груди, Великая Армия увязала в русских снегах, пепел московского пожара лежал под подошвами его сапог. Он не мог расстаться с ней просто так и повернулся на каблуках. И улыбнулся, как смертельно уставший волк.

— Ирэн Адлер, — повторил он с таким видом, будто силился что-то вспомнить. — «Красная комната»?

— Нет, — ответила она невозмутимо, — «Скандал в Богемии»… — Теперь и она улыбнулась, и взгляд ее прочертил изумрудную линию в полутьме коридора. — «Эта Женщина», дорогой Ватсон.

Корсо хлопнул себя ладонью по лбу, словно наконец-то до него дошло.

— Элементарно, — сказал он. И окончательно поверил в то, что они непременно встретятся снова.

— Четыре месяца — срок небольшой. — Корсо задумчиво грыз кончик карандаша. — Дюма писал быстро.

— В ту пору все писали быстро. Стендаль управился с «Пармской обителью» за семь недель. К тому же у Дюма были помощники — «негры», на профессиональном жаргоне. Того, кто работал с ним над «Тремя мушкетерами», звали Огюст Маке… Сотрудничество продолжалось и позже: «Двадцать лет спустя» и «Виконт де Бражелон»… А также «Граф Монте-Кристо» и еще несколько романов… Их-то вы, конечно, читали.

— Конечно. Кто их не читал!

— Следует уточнить: ваше «Кто их не читал!» относится ко временам минувшим. — Я почтительно полистал рукопись. — Та эпоха, когда подпись Дюма множила тиражи и обогащала издателей, канула в Лету. Почти все его романы печатались именно так — частями, и внизу последней страницы значилось: «Продолжение в следующем номере». А публика умирала от нетерпения, ожидая новую главу…