Наследство

Когда мы по работе встречались с представителями издательств и переговоры шли через пень-колоду, председатель нашего Журнального форума тоже так делал – доставал апельсин, чистил и пускал по кругу, чтобы каждый отломил по дольке. Древний африканский обычай, к которому прибегали, чтобы успокоить враждующих. Когда люди делят трапезу, они начинают относиться друг к другу с большим снисхождением.

Они вновь и вновь повторяли то, что уже говорили, и это вовсе неудивительно – события им пришлось пережить нелегкие, и именно таким образом мы проживаем тяжелые моменты – рассказываем о них снова и снова.

В каком-то своем труде Фрейд сожалеет, что ни одно из описаний психоанализа не может воссоздать впечатления, которые появляются у пациента во время самого сеанса психоанализа, что абсолютную убежденность невозможно воссоздать при описании, ее необходимо пережить. С этим я согласна – объяснить это невозможно. Наверное, так же невозможно объяснить, почему мы заканчиваем посещать сеансы, почему мы приходим к выводу, что пришло время закончить терапию.

Я с головой окунулась в психоанализ, который сам по себе ничего не доказывал, но мог что-то изменить.

Человек умеет одновременно испытывать противоположные чувства – быть несчастным и сломанным и тем не менее переживать мгновения радости, которую несчастье лишь усиливает, или даже не мгновения, а часы или, как тогда, в Словакии, двое суток подряд.

Четыре дня в неделю я ложилась на кушетку, отвернувшись от своего собеседника. Слышит ли он меня, я не знала. И отклика в его мимике и жестах тоже не видела, ни понимания, ни доверия, ни удивления, ни сострадания. Махать руками было без толку, как и улыбаться, опускать глаза, кокетничать, корчить рожи. Остались лишь слова и мой голос, и поэтому они часто повисали в воздухе, и я слышала, что говорю и как лгу.

Она делала вид, будто сохраняет нейтралитет, но это была лишь видимость. Задобрить всех и каждого – не означает сохранять нейтралитет, особенно если кто-то из участников конфликта совершил насилие над другими.

Разумеется, ответа не последовало – все они спали, а засыпая, человек превращается в ребенка, однако, когда говорят, будто во сне войны прекращаются, это неправда и приукрашивание. Мы воюем и во сне – и это скорее правило, нежели исключение.

Отец боялся. Когда человек никогда не дрожит, значит, у него не хватает смелости, а отец не дрожал. Он ни единым жестом не проявлял собственной слабости – и ему казалось, что похвали он Борда, и это будет расценено как слабость. Вся построенная отцом система держалась на страхе. Прояви он слабость, и все обрушилось бы, вот чего отец боялся.

Для мальчика нет ничего важнее, – сказал Ларс, – для него главное – чтобы отец его заметил.

Матери снились кошмары о том, что Тале не заботится о собственной дочери, и она бесцеремонно выплеснула свой страх на Тале – у нее не хватило такта, чтобы в одиночестве поразмышлять над своими кошмарами. Так кто же на самом деле не уследил за собственной дочерью? Почему матери снилась некая женщина, не проявлявшая по отношению к дочери должной заботы? У матери не хватило смелости задать этот вопрос себе самой, потому что тогда, ну да, тогда перед ней разверзлась бы бездна.

...и увидеть их – своих родителей? Для Астрид и почти всех остальных они были двумя безобидными слабыми старичками, но для меня же они оставались двумя цепкими существами, и я годами посещала психотерапевта, чтобы высвободиться от их хватки.

Помириться? Простить? Прощать за то, в чем не сознались, невозможно!

Любви больше не осталось, по матери я не тосковала, и это отсутствие любви и тоски по матери казались мне моим собственным своеобразным дефектом, о котором мне необходимо помнить и который надо защищать.

умершего легче пожалеть, чем живого

боль лишает нас доброты

спорить, кому пришлось хуже, - это по-детски