Книга непокоя

Бродский когда-то написал, а Александр Васильев спел (и продолжает петь), о том что "поздно ночью через все запятые дошел, наконец, до точки". Эта строка идеально ложится на нашу с «Книгой непокоя» историю, ведь читать данный шедевр португальского модернизма у меня получалось исключительно по ночам (при свете дня он как-то блекнул и терял половину харизмы), да и запятых там много.

«Книга непокоя» — бумеранг Кармы, который я запустила, будучи еще несознательной школьницей, пропускающей описания природы, погоды и внутреннего мироощущения в нетленках русских классиков. Классу к одиннадцатому я остепенилась, помудрела и научилась читать каждое слово на каждой странице (и даже получать от этого своеобразный мазохистический кайф), но было поздно, ведь коварная кривая деревяшка уже шла на разворот... Аукнулось по полной, моему насыщенному фэнтезятиной и детективами мозгу пришлось тяжко, что-то более описательное и образное сложно себе представить: начала читать — и тут же почувствовала себя мускулистым Рэмбо с мачете, оказавшимся посреди тростникового поля и вынужденным прорубаться через слова-тростинки куда-то к сюжету и здравому смыслу. Это была большая ошибка — предполагать наличие сюжета, но наваждение прошло быстро, и вслед за ним настало время осознать себя ежиком в тумане, робко пытающимся узнать в мглистой дымке очертания знакомых предметов и жалобно блеющим что-то там про "лоша-а-адку". А потом автор сжалился и порадовал очень четким образом-ассоциацией, которая остался со мной до последней страницы: «ребенок с еле-еле горящим канделябром, пересекающий в ночной рубашонке огромный пустынный дом».

Но хватит обо мне, давайте о Бернарде Суареше (понять, что это за дяденька мне помогла вот эта статья Википедии, которую я не считаю нужным здесь пересказывать). Бывают поэты, писатели (и просто люди), оказавшиеся в свое время на своем месте. Бывают те, о которых легко скажешь "вне времени", которых легко представить и тыкающими палочкой в глиняную дощечку, и скрипящих гусиным пером, и щелкающими по клавишам макбука. Бывают сроднившиеся со своей эпохой, неотделимые, проросшие в нее корнями, воплощающие ее собой. Суарешу не повезло: он свое время опередил. Не повезло вдвойне, потому что смог это понять. Португалию начала 20 века знаю только с его слов и отчетливо понимаю: он не вписывается. Он там лишний человек. Зато представить его в мое время, во время этих самых "лишних людей", ощутить присутствие довольно легко. Воображение уже рисует картину: мы едем в одном вагоне, несмотря на сутолоку, я сразу его замечаю и не могу оторвать взгляд. Он стоит, облокотившись на поручень, смотрит в окно, с моего места я даже могу заметить, как он беззвучно шевелит губами. Я думаю о нем. Скорее всего, он боится женщин и пугает женщин, ведь познал их и не понял, оттого презирает по обычной своей привычке презирать все неведомое. Определенно, Бернард Суареш уже не бухгалтер, эта профессия утратила налет пыльной бытовой романтики с появлением всякого электронного декларирования и 1С, скорее — офисный пленник, госслужащий, менеджер неопределенного звена или даже фрилансер, по вечерам админящий паблик ВК о фрустрации, прокрастирнации и смысле бытия. Интернет — его спасение, его возможность быть с людьми и быть далеко от людей, приблизиться к их пониманию и удалиться от их природы. Он может размещать посты вроде:

или

и получать лайки от пресытившихся жизнью восмиклашек, но не уверен, что вправе так поступать с самим собой, ведь его мысли — жемчужины и каждую он буквально вырезает из себя уподобляясь одновременно охотнику за жемчугом и моллюску, ставшему добычей, чувствуя торжество и утрату. Он определенно счастлив, ровно настолько, насколько может быть счастлив так много думающий человек. Резкий толчок отвлекает меня от размышлений. Трамвай останавливается на незнакомой мне остановке — и он выходит не оглядываясь, даже не подозревая, что был кем-то замечен. Мы никогда больше не встретимся, ведь португальский модернизм — немного не моё.

Художник: Матс Акерман

Важно осознавать, "Книга непокоя" — не философский трактат, не истина в любой инстанции. Думать так — все равно, что переоценить и обесценить одновременно. "Книга непокоя" — как те совы — не то, чем кажется. Это мысли, что одолевает в предрассветный час "на границе яви и сна", в предполудреме, когда о реальном размышлять уже невозможно и в голову лезет только абсурдное и абстрактное. Это — понимание, поражающее подобно молнии, подобно финскому ножу, заставившее замереть и прервать на секунду привычный маршрут, способное, казалось, изменить жизнь и тут же забытое. Это — озарение, воплощено в словах и потерявшее оттого всякую ценность. "Книга непокоя" — очень удачное название, ведь сложно сказать, что Бернард Суареш тревожится, переживает, волнуется. Или беспокоится. Он просто находится в поиске спокойствия — и не более того.

Скорее всего, создать подобную книгу смог бы любой человек, которому хоть раз в жизни говорили, что он "слишком много думает", если бы взялся это своё многодумие записывать, но написал ее именно Пессоа, что роднит его, в некоторой степени, с Малевичем. Однако же, не всякому дан талант так чувствовать слова, так ловко и умело их подобрать, нанизать на нить повествования таким образом, чтобы каждый перл оказался на своем месте и вместе они составили безукоризненное жемчужное ожерелье.

Лучше, чем автор, подытожить все равно не смогу. Слово ему:

И я предлагаю тебе эту книгу, потому что знаю, что она прекрасна и бесполезна. Ничему не учит, ничему не заставляет верить, ничего не заставляет чувствовать. Ручей, бегущий в пропасть, – пепел, что развеивает ветер, и неплодородная и не вредная… – я отдал всю душу написанию ее, но не думал о ней, когда писал, а думал лишь о себе, что я печален, и о тебе, что ты – никто.

И потому что эта книга – абсурд, я люблю ее; потому, что бесполезна, я хочу ее дать тебе; и потому что ничему не послужит это желание ее тебе дать, я ее тебе даю…

очень тяжёлая книга. честно говоря я тонул в ней, в её словах. барахтался в этих бесконечных образах. пожалуй нигде ещё, я не встречал такого количества аналогий, метафор, символов. сюжета как такового нет, это бесконечная рефлексия, поток сознания человека, который не нашёл в жизни разумных довощов жить "снаружи". он блуждает по своим фантазиям, отказавшись от всего. был период времени, когда я существовал точно также. вот именно что существовал, а не жил. довольно печальная книга. памятник бездействию, отстраненности... памятник смерти при жизни.

Пессоа наглядно продемонстрировал, что поэт — это состояние души. Даже в Никарагуа, под спидами, в личном дневнике, запрятанном в Марианской впадине, где угодно — ты не укроешься от своей сути. Усвоенные читателями формулы и определения обычных вещей не работают, потому что поэт часть жизни проводит в подобии обморока, меняя значения слов под выбранную им реальность. Закаты у них — разумное явление, а кузнечики — мастера соблазнения. Готовимся на серьёзных щщах к козням души, психологическим спекуляциям и пустой повседневности, обёрнутых небом торжествующего синего цвета. Личные дневники всегда неловко читать, но при этом так заманчива возможность покопаться в голове другого человека, устоять невозможно. Конкретно этот случай может стать исключением, особенно если вы молоды, влюблены, счастливы или всё перечисленное одновременно. Вам лучше не играть в такие игры.

Остальным добро пожаловать под кат

Пессоа волнуется раз:
1) Возраст (как качество, ха). Всем известно, что женщины и мужчины как хорошее вино — с возрастом становятся всё лучше. Познавать "ума холодных наблюдений и сердца горестных замет" Пессоа лучше, имея определённый багаж лет. Уходит категоричность и желание исправить всё и всех. Иначе покажется, что автор — бессовестный эгоцентрик, упивающийся своей неспособностью говорить языком реальности. За него не умер ни один Христос, а он смеет указывать?! Плавно переходим к следующему пункту.
Пессоа волнуется два:
2) Бесстрашие. Чужая душа — потёмки. А вы готовы разделить непростые переживания автора, препарирующего собственную? Быть просто соседом по трамваю, включить свою способность к абстрагированию на максимум и с интересом наблюдать? Жизнь есть улица, Пессоа — водитель трамвая по ночному Лиссабону, именно его жизнь — салон трамвая, читатель — пассажир. Загадка: реакция на реакцию порождает реакцию. Что это такое? Правильно, это абстрагировавшийся читатель, реагирующий на Пессоа-писателя, реагирующего на книжного себя в трамвае, реагирующего на мир извне. Будешь задыхаться или гореть, или охреневать от мастурбации водителя — сиди и не шевелись, терпи.
Пессоа волнуется три:
3) Терпение. Поэтика в прозе — такое себе удовольствие, "Доктор Мертваго" не даст соврать. Перенасыщение эпитетами, образы, пролетающие не сонмом — сонмищем перед остолбеневшим читателем, и всё это ради рефлексии. Сюжета здесь нет и не планировалось. Мы всё время будем размышлять вместе с писателем, по его собственному признанию — мечтать. Сейчас модно мечтать о вещественном, Пессоа же мечтал о состояниях по отдельности и пограничных моментах при перетекании одного в другое.
Фигура непокоя — замри!
А вот фигушки! У вас, небось, слово "непокой" ассоциируется с морем? У меня, например, с экспонентой. Она всюду возрастает, хотя её об этом и не просят, несмотря на наличие второго замечательного предела (рубрика "математики уныло шутят"). Остановка — это всегда смерть, что бы там Пессоа ни говорил о телесном ощущении пространственной пустоты вещей.

Опасная книга, разбивающая розовые очки. Принимать по 30 капель в день. Её бы Владимиру Ильичу дать почитать вместо "Что делать?", глядишь, не стало бы Ленина.

"У вас никогда не было желания с разбегу удариться о стену и вышибить себе мозги, чтобы только дальше не читать эту ересь? Значит, вы никогда не играли в "Долгую прогулку" (здесь и далее реплики в кавычках, выделенные курсивом, принадлежат моему гетерониму. Заранее прошу прощения, порой гетероним бывает неразборчив в лексике и грубоват)
С самого начала я никак не могла понять, что с этой книгой не так. Сперва я решила, что всё дело в моей нелюбви к прозе поэтов. Единственное исключение, которое только подтверждает упомянутое нелепейшее правило моего жалкого литературного существования, это "Герой нашего времени". "Доктор Живаго", "Капитанская дочка" и даже "Роман о девочках" Высоцкого - мимо меня, не просто мимо - в молоко.
Но только ли в этом дело? Нет! Это был момент истины, вспышка молнии в кромешной тьме, искра, впервые высеченная неандертальцем... Я осознала, что всё дело в стойком неприятии "маленьких людей". Эта история длится очень давно, с того чёрного дня, когда учительница литературы с бешеными глазами Кашпировского дала нам установку "все мы вышли из гоголевской "Шинели". Я совершенно не собиралась в эту самую шинель влезать, поскольку Акакий Акакиевич Башмачкин был мне по непонятным причинам отвратителен, как в дальнейшем стали отвратительны Желтковы, Червяковы и прочие "человеки в футлярах". Все эти с позволения сказать герои, вернее, геройчики, с их мелкими интересами, бюрократическими должностёнками и тщательно оберегаемым внутренним протестом... "хомячком!"... протестом, гетероним, протестом! - мне по меньшей мере глубоко безразличны. Кого-то из них мне было немного жалко, остальные же оставляли в душе чувство гадливости, словно по страницам пробежало отвратительное насекомое. И вот, спустя столько лет, меня, закалённую "Любовью Властелина" и "Войной конца света" внезапно постигает оно - гетероним Фернандо Пессоа - помощник бухгалтера с улицы Золотильщиков Бернарду Соареш.
Поначалу книга обманчиво завлекает афористичным стилем (хоть заводи отдельную тетрадочку для красивых цитат или делай прямую трансляцию в статусы в соцсетях), густым, паточно-патетическим языком, но вот, когда твои лапки уже увязли, на тебя обрушивается первобытный ужас четырёхсот с гаком страниц бессмысленного и беспощадного переливания из пустого в порожнее.

Зачем, Карл? В смысле, Бернарду. В смысле, Фернандо.
"В то время, когда я думала, что моя смерть, подобно Кощеевой, находится в игле, заложенной между последними страницами "Властелина" или Варгаса Льосы, она покоилась в самом пекле этой книги, там, где от слова "скука" рот сам собой округляется подобно нулю, означающему процентное содержание смысла в этой писанине".
Тише, гетероним, тише, иначе нас, того и гляди, закидают тухлыми помидорами те, кто любит казаться, а не быть. Ну-ка, ну-ка, готовьте свои томатометательные катапульты! Да, я из тех, кому нелюб и непонятен "Чёрный квадрат" и "Банка томатного супа", кто не понимает, почему надо заказывать крутоны, а не гренки. В послесловии к моему изданию "Книги непокоя"... "да-да, мы лазали в послесловие, наивно надеясь, что хоть там-то объяснят, в чём цимес"... Пессоа очень точно назван мистификатором. "Нате!" - сказал Пессоа и вывалил на бумагу кучу красиво оправленных, но совершенно пустых либо много раз пережёванных мыслей, а мы, обрадовавшись, расхватали и унесли по углам, дабы почитать в тишине.
Благодаря полному отсутствию сюжета и качественно новых идей, "Книга" проскальзывает, как песок сквозь пальцы.
"... как Пессоа сквозь пальцы. Как капуста через желудочно-кишечный тракт кролика. Как Соареш

Тсс, гетероним, иначе нас извергнут... тьфу ты, прогонят за неформат.
"...а я что? Это Пессоа! К нему претензии! Я, например, после этого красочного описания неделю ничего не смогу есть..."
Отдельного внимания заслуживают моменты, связанные с описанием отношений между мужчиной и женщиной.
"...о да, как будто подглядываешь за онанистом..."
Цыц, гетероним! Хотя, мой друг, в этот раз мне, пожалуй, придётся признать твою правоту. Нигде и никогда я не встречала столь неуклюжих и тошнотворных рассуждений на тему любви. Возможно, конечно, автор пытался таким образом показать беспомощность на этом поприще Соареша, но я не могла отделаться от ощущения, что именно в эти моменты сквозь альтер-эго прорывается эго самого Пессоа, раздутое до невероятных размеров.
Вы только послушайте! "Советы неудачно вышедшим замуж"...
"...ты на Гузееву, что ли, переключила?"
Да вроде нет, гетероним, я застряла на канале Пессоа, в моём пульте сели батарейки, поэтому досматривать придётся до конца. Бесконечная улица Золотильщиков с ржавыми закатами. Помнишь, гетероним, как однажды я поносила Набокова за витьеватость формы? Беру свои слова обратно! Утончённая изысканность Набокова, от которой иногда тяжелеет затылок, ни в какое сравнение не идёт с перенасыщенным, как кадры плохого свадебного фотографа, стилем Пессоа.

Что нам хотел донести автор, выворачивая наизнанку своего "маленького человека"? Каждый человек - венец творения и заслуживает того, чтобы поколения читателей изучали его "мелкие глубины", лишь потому что он сам мнит себя философом?
"...мамкиным философом! Ох уж эти доморощенные ницшеанцы, тупоголовые овцы, мнящие себя степными волками, смешные до слёз в осознании собственной исключительности. В современном мире этот помощник бухгалтера строчил бы у себя на страничке что-то вроде "вы смеётесь надо мной, потому что я не такой как все, а я смеюсь над вами, потому что вы все одинаковые".

"А у меня такое желание вызывала "Книга непокоя". Интересно, кто-нибудь подсчитал, сколько раз слово "скука" и его производные повторяются в тексте?!"

, засим мы с гетеронимом раскланиваемся. Приятной прогулки "воображаемым утром" по "внутреннему Тихому океану" автора. Да пребудет с Вами сила! Желательно крестная сила.

"Книга непокоя" - это карандаш, подчёркивающий абзацы текста, шуршание стикеров практически на каждой странице, всхлипы и узнавание себя. Это шёпот поздним вечером, чтобы никого не разбудить и чтобы никто не стал случайным слушателем откровений человека, к которому проникаешься неизмеримой симпатией. Это трагизм и безнадёга в каждом мгновении, это тяга к людям, желание быть понятым, но в то же время неприятие какой-либо компании, отстранённость, добровольное одиночество и только мечты о событиях, о не случившихся путешествиях, знакомствах, непрочитанных книгах и непрожитых других судьбах.

Так мало отзывов на эту книгу было после выхода издания Ад Маргинем, казалось, что книга может мне понравиться, но чтобы настолько? Никогда не могла представить. Подходите к ней, как к попутчику, который будет долго с вами. Первые страницы могут быть тяжелы для восприятия, нужно будет перечитывание, но какое наслаждение приходит после! Мне кажется, за 50 страниц можно понять, ваш это текст или нет. Что это мой текст, стало понятно в феврале, и вот до сегодняшнего дня, до 1 ноября, я буквально горевала, что с каждым новым чтением нескольких отрывков, непрочитанная часть уменьшается, и это не изменить. 450 страниц за 9 месяцев, ни одно произведение не читалось ещё так долго, это было сознательным решением.

Можно было ещё дольше читать её, и в какой-то момент я пожалела, что поторопилась. Можно было читать по одному отрывку в день максимум, тогда это полтора года чтения, полтора года с мыслью, что ты не один. Но сказать, что Пессоа словами Бернарду Соареша описал всё, о чём я и раньше думала, было бы смело.

Тема мечтаний оказалось самой близкой. Мечты, ощущения, мысли о другой жизни, которая невозможна в реальности, оживают в воображении. Любовь к незримой женщине, к идеалу, который рассказчик придумал себе, он обращается к ней, но как будто обращается к каждому читателю и каждого он любит. Это индульгенция на мечтательность и бездействие. Перед сном и после пробуждения, по пути на нелюбимую работу и каждое свободное мгновение.

Непокой, меланхолия, тоска, жажда новых впечатлений и страх их испытать, поэтому только мечты о впечатлениях. Одиночество, вечное скитание в своих идеях и сомнениях, как могло бы быть. Это мысли о восприятии реки, пейзажа, всего города другим человеком, если бы в детстве его не научили, как это нужно воспринимать и как об этом думать. Стремление к восприятию вещей такими, какими они были созданы. Здесь уже чувствуется трактат по эстетике.

Это страницы о мужчине, который не расскажет о рутине, о своем завтраке или походе в магазин, это так бессмысленно для него. Зато он расскажет о своей бессоннице (и все зарисовки ощущаются как пограничье между сном и реальностью), о восходе солнца, который он в мельчайших подробностях умеет запечатлевать, о самоощущении в этом чужом для него мире, о том, как в его воображении рождаются новые люди и новые миры, гениальнейшие диалоги и рассуждения о чувствах, именно рассуждения, но описаны они так, что ты их испытываешь. Вечная ностальгия о неслучившемся, но без горести. Все на грани с самобичеванием и трагедией. Вечное перемалывание вариантов.

Удивительно, что герой не любит читать, он сам как книга.

Смерть. Смерть человека и его души, даже воспоминаний о нём, ностальгия о прохожем, который по какой-то причине больше не встречается утром, и новость о его смерти. Осознанию, что у каждого, даже самого маленького человека есть душа, думающая и чувствующая, посвящены самые душераздирающие моменты. И как любое событие извне, герой переносит это на себя. Меня не станет, меня не вспомнят, мои мысли не будут нужны.

В какой-то момент, если долго не делать паузы, кажется, что в теле не остаётся ничего кроме вселенской грусти за всех неоцененных поэтов, которые сожгли свои заметки, а не оставили их в сундуке. Одна история обнаружения отрывков "Книги непокоя" просто невозможна. А если бы тот сундук не был найден? А если бы разрозненные кусочки текста не посчитали достойными изучения и структурирования в один большой текст? А что если был второй такой сундук? Всё это долгое время не даёт покоя.

Мне жаль, что всё подходит к концу, что эта книга оказалась прочитанной. И я уже не буду её брать со стола, не буду открывать читать, не смогу с ней пойти на прогулку, не смогу хмуриться и думать "Вот же накрутил! Как можно было так красиво и сложно написать!"

Не нужно будет покупать новую пачку стикеров, не нужно будет точить карандаш, чтобы подчеркнуть слова, которые я воспринимала каждый раз как подарок.

Пусть я проснусь и снова увижу её на полке непрочитанной, пусть я только буду вносить её в планы и всё время откладывать. Немного злиться на себя, но очень сильно предчувствовать приятное чтение.

Это не трагическая судьба семьи, не реальная история, по которой можно было бы снять фильм, это что-то универсальное и одновременно с этим личное, что может понравиться многим, кто часто находится в себе, кто пытается разобраться в себе, понять себя и понять других.

Скажите мне, что есть второй том, что есть второй сундук, который чудесным образом нашли и уже переводят. А даже если не переводят, то я найду способ его прочитать.

Конечно, радостно, что я это открыла и могу перечитывать. Но всё равно скажите, что это была неправда, что не прошло 9 месяцев, что 400 страниц не было ещё прочитано, что я прочитала всего 40. Цитат так много, что можно потратить весь день на перечитывание и плакать, и изумляться, и завидовать всем, кто только собирается их прочитать.

Ом-м-м-м, я сито, сквозь которое просачивается текст этой книги. Ом-м-м-м, я решето, сквозь которое протекает сознание автора. Ом-м-м-м, я сонный сосуд, в который вливают «Книгу непокоя» и который всё равно остаётся пустым. Ом-м-м-м, не каждый на такое способен, поэтому я буду называть Пессоа Гуру.
Пессоа не только создавал целые миры своим творчеством, но и заселял их людьми, точнее, одним человеком — собою. Поистине, стоило бы поучиться у Пессоа, как жить в гармонии с Собою. В «Книге непокоя» он воссоздаёт Себя под именем Бернарду Суареша, который осознаёт Себя и от этого стремится к бессознательности. Социальные психологи любят повторять, что человеку свойственно иногда задумываться о себе, а иногда не задумываться. В первом случае человек будет находиться в состоянии объективного самосознавания, где сможет узнать о себе много нового — и не всегда приятного. Здесь-то и кроется проблема осознанности: это крайне некомфортное состояние, пребывая в котором можно обнаружить несоответствие между я-реальным и я-идеальным, да что там несоответствие — пропасть!.. А обнаружив — или попытаться устранить его, то есть развиваться, становиться лучше, или уйти «в несознанку», простите, бессознательность. В каком-то смысле Суареш — не просто продукт творческого сознания, а попытка бегства от разочарования в себе. Но при этом сам Суареш считает, что он человек, а не попытка, поэтому постоянно самоутверждается в жизни, обдумывая собственную природу — искусственную, сонную, скучающую. Беспокойную ли? Да, если называть беспокойством желание жить и нежелание предпринимать что-либо по этому поводу. В итоге Пессоа слишком тонок и изворотлив, а Суареш слишком чувствителен и самосознателен, чтобы людям было комфортно с этой книгой. Впрочем, мне было комфортно — но человек ли я? Вот в чём вопрос.
Я побывала на его месте — месте человека слишком чувствительного, чтобы жить, — но заставила себя измениться: так я попробовала на себе шкуру экстраверта. Быть им мне не понравилось, шкура была мне не по размеру, слишком тяжёлая и бесполезная, поэтому я вернулась в столь родное изолированное «бытиё». Однако, в отличие от Суареша, теперь считаю бесстыдно неправильным вопить по углам, будто я одинока — только-то и всего.
/Чертассдва! Я не одна, меня трое, и нам вместе весело./

Три мои субличности, тульпы, если хотите, очень разные, кто-то злой, кто-то общительный и до зубовного скрёжета положительный, кто-то занудствует потихоньку, компенсируя недостаток осознанности [вообще-то сознательности] у остальных. Как и у Пессоа, у каждой моей субличности есть своя, так сказать, «специализация» — область, в которой она проявляет себя ярче и охотнее всего. Например, Настя отвечает за фантазию, пишет где-то там себе свои рассказы и стихи, проводит много времени в космическом молчании и предпочитает не высовываться, а Бася, как уже можно было догадаться, пишет этот отзыв, готова поддержать любой разговор, всё время заводит новые знакомства, любит весь мир и любит нравиться всему миру, общительная весёлая девчонка, завтра, кстати, пойдёт в татустудию, [но вам же об этом знать не обязательно, остановите кто-нибудь уже её!!..] Есть ещё кто-то третий, но тут и вовсе лучше промолчать. Так вот, у каждой субличности свои интересы, свои темы, свои области. Субличности Пессоа — все сплошь творческие, называются гетеронимами, обладают не только уникальным характером, но и собственной продуманной биографией — за исключением Суареша, который скорее полугетероним, настолько он близок автору. С ним можно познакомиться благодаря «Книге непокоя», от него — услышать про Альберто Каэйро, через его посредство — понять самого Пессоа. Но после такого необычного знакомства к Суарешу возникает одна крупная претензия: он не развивается, не учится на своих ошибках, он будто закостенел и стал сосудом, куда Пессоа сливал одни и те же ненужные эмоции — беспокойство, боль и сонные блуждания мыслей. А если воспринимать его как проект, то расстраивает, что книга звучит на одной протяжной ноте — автор не развивает ни своё мастерство, ни своего «протеже».

Но хочу оговориться, что с этим угнетающим стазисом никак не связано то, что в книге практически ничего не происходит. Это мне как раз понравилось. В обычной жизни, знаете ли, тоже днями и неделями ничего не происходит, — это-то и делает Суареша настоящим человеком. Он обладает творческим любопытством, которое в реальности обычно не к чему приложить. Поэтому Суареш испытывает интерес /не совсем добрый/ и нежность /не совсем тёплую/ к живущим бессознательно. Он сравнивает это с чувством умиления спящим человеком, ведь во сне любой становится похож на ребенка — чистую душу, сияющую, не обременённую складками и морщинками тяжких дум.

Обычно Суареш отрицает, но иногда всё-таки признаёт, что и сам ничтожен перед лицом Бытия, не отдавая все лавры ничтожности и разочарования Пессоа. В такие моменты он сливается с человечеством, которое любит и ненавидит. Гармоничность осознаваемого бессознательного при чтении «Книги непокоя» настраивала меня на какой-то особый медитативный лад: книга непокоя — медитация ничтожества — гуру небытия. И если Бытие величественно нависало над ничтожным человеком, то величие Небытия простиралось над всеми мелкими и греховными удовольствиями мира. На несколько сотен страниц ты отказывался от них, чтобы хоть ненадолго возвеличиться перед лицом небытия, отказывался и становился Бернарду Суарешем, наблюдателем, исследователем, философом.
Да, Пессоа, может быть, и гуру, но Суареш — доморощенный (в хорошем смысле этого слова; кстати, вы заметили, что это первый лично мой комментарий в скобках? а то вечно стоит Басе сесть за рецензию, как понабегут в голове всякие и вставляют к месту и не к месту свои комментарии, лапочки, блин, такие) философ. И воспринимать «Книгу непокоя» нужно именно с этой позиции, именно к этому нужно быть готовым, чтобы не сдаться на первой сотне страниц. Книга прекрасна в своей неспешности и бессобытийности, для неё стоит изыскивать свободное время среди повседневных забот, чтобы превратить насилие этой необычной философии над разумом в медленное удовольствие.

хаос, философия и вкусно-сложный слог. ноль диалогов (разве что с самим собой). абсолютная потеря времени и пространства, пока читаешь.
если в литературе вы ищете то же, что и я, а именно - не о чем, а как, то есть язык и сложность слов и конструкций, их многогранность, тогда - маст хэв. если же осилить 500 страниц бессюжетного и нескончаемого потока мыслей не по вам - лучше не надо, пойдет прям тяжко. они там и правда иногда запутанные, бессвязные, порой противоречивые и слишком уж высокопарные.

эта книга - попутчик, с которым вы волей случая оказались в одном вагоне, и теперь ничего не остается, кроме как рассказывать друг другу о жизни. я там внутри столько записок с мыслями, согласиями и спорами оставила - жуть.

Думаю, что я далеко не единственный человек, у которого «Книга непокоя» стойко ассоциируется с Книгой Екклесиаста. Много мудрости и глубокого психологического анализа сущности человека и жизни, но всё это развернуто в сторону лютого неудобоваримого пессимизма. Недаром Книгу Екклесиаста советуют читать только с одновременным изучением Евангелий, в которых показана надежда в самом высоком и полном смысле этого слова.
Тут же приходит на ум высказывание Парацельса о том, что « всё — яд, всё — лекарство; то и другое определяет доза».
Вот и эту книгу, на мой взгляд, нужно читать строго дозировано. Да иначе , наверное, и не получится. Иногда требуется несколько раз прочитать предложение, чтобы его смысл дошел и пришло осознание.
Для меня это точно не минус для книги, даже наоборот. Но если вы решили прочитать книгу в рамках игры , спора, «дочитаю до такого-то числа» и т. д. , то это весьма неудачная идея. Читать придется вдумчиво и очень-очень долго, если, конечно, есть желание услышать и понять автора. Единственный плюс – начинать и продолжать читать можно с любого места (да простят меня составители и филологи, которые , как обозначено в конце книги, очень много сил и времени потратили, чтобы скомпоновать разделы именно в такой последовательности). Суть написанного , как мне кажется, находится слишком далеко от таких понятий как «порядок», «последовательность», «логика»… И, как ни странно, суть не теряет от этого свою ценность, в данном случае.

Я бы не сказала, что в книге нет сюжета и героев, как может показаться на первый взгляд. У меня перед глазами всё время стояла четкая картинка, которая позволяла не отвлекаться от автора и его рассказа: человек (главный герой) решил копать яму (своего подсознания), вокруг ямы поставил колючую проволоку, чтобы никто близко не подошел (поэтому его одиночество мне видится вполне осознанным выбором, при том что осознанность не исключает боль и мучение от последствий этого самого выбора). И начал герой копать. Глубже. Глубже. Глубже… Нашел много ценного и интересного. Но копать не прекратил. Не остановился даже посмотреть, пощупать, проанализировать и восхититься тем, что нарыл. Копал, что-то нашел, равнодушно глянул, подбросил наверх или в сторону и роет себе дальше. Мне кажется, что на каком-то этапе он начал понимать, что слишком увлекся и назвал всю эту работу «бесполезной и бессмысленной» , но тут же выразил надежду, что это может кому-то помочь. И я думаю, что он в этом совершенно прав.

Сама по себе книга не дает ответа на какой-то сложный жизненный вопрос, не описывает пути решения каких-то проблем, но буквально на каждой странице человек сталкивается с теми мыслями, ощущениями, страхами и т. д., которые его самого так или иначе, в то или иное время, посещали, мучили, настораживали, тревожили, беспокоили… Это как поток самосознания, который вынес на поверхность много интересного и ценного, но уже кто то другой может взять на себя труд разбираться с отдельными элементами и «расплести дальше каждую ниточку».

Очень монументальный психологический труд. Не уверена, что каждому придется по душе такое чтение – нужен особый настрой, как мне кажется. И еще раз напомню о важности дозировки и параллельном чтении чего-нибудь веселого, легкого или, как минимум, оптимистичного. Иначе депрессия и рефлексия затопят вас до краев.

Совершенно точно, что в любимые эта книга не попадет, но возвращаться к чтению, выписке цитат и обсуждению я буду неоднократно, без сомнения.

«Я хочу, чтобы прочтение этой книги оставило у вас впечатление тоски, переливающийся в сладострастный кошмар»

Разве может быть книга настолько красивой, чтобы её при этом сложно было читать? Звучит абсурдно, ведь когда что-то красиво, мы “упиваемся” этим, мы испытываем невероятное наслаждение от созерцания прекрасного. Но, этот португалец настоящий садист. И возможно, для некоторых, именно в этом садизме и есть очарование.

Знакомьтесь, Книга непокоя от, пожалуй, самого загадочного поэта и писателя Португалии, Ферна́ндо Анто́нио Ноге́йра Пессо́а. Эта нестандартная книга. Она в духе своего времени, ведь модернизм уже заявлял о себе, но как обычно бывает, признания многолетняя работа получила заметно позже, когда самого автора в живых уже не было.

Поэт, который создал десятки, если не сотни гетеронимов и полу-гетеронимов. Эти выдуманные личности иногда писали совсем не в его стиле, думали совершенно иначе, проживали совсем другую жизнь, а другие оказывались настолько близки стилистически, характером, и мировоззрением, что произведение, которое они писали, становилось чуть ли не автобиографичным.

Размышления о бездействии и мечтах помощника бухгалтера Бернарду Соареша, которые “длятся” всю эту книгу, и является отчасти автобиографией Пессоа.

Так как мы сталкиваемся прежде всего с человеком лирики, рифмы, то столкновение с витиеватыми и сложными образами просто неизбежно. Можно часами сидеть и думать, какая картина развернулась перед тобой. Что именно показывает тебе этот художник. Это одновременно и интересно, и при этом утомляет. Я то и дело периодически закатывал глаза и вздыхал.

“Мертвые фонари внезапно скрещивают лучи в двойном продолжении длинной, извилистой улицы. Моя грусть нарастает, как хлюпанье. Просто книга закончилась. В воздушной вязкости абстрактной улицы есть лишь внешний ручеек чувства, словно слюна идиотской Судьбы, что капает в сознании моей души”.

Это настоящая Библия для человека, разрушающего все связи с внешним миром:

Не действуй

Действие - это недуг мышления, рак воображения. Действовать значит изгонять себя. Всякое действие неполно и несовершенно.

Не думай

Одно из неудобств мышления - видеть, когда думаешь. Те, кто думает рассудком, рассеяны, те, кто думает переживаниями, спят, те, кто думает волей, мертвы.

Не люби

Любить утомительно, но, быть может, предпочтительнее чем не любить… Однако мечта заменяет всё… Я могу любить, зная, что меня не отвергнут, не предадут и не будут мне досаждать.

Только мечтай и созерцай. Самое важное что есть у тебя, что действительно принадлежит только тебе - это твои ощущения и твои грезы. Этот путь полон боли и одиночества, но если это принять как часть себя, то в этой тоске ты найдешь успокоение и будешь там, где никогда не был, увидишь то, чего никто кроме тебя не видел.

Ну, или ещё можно почитать.

"Писать значит забывать. Литература - самый приятный способ не замечать жизнь. Музыка убаюкивает, изобразительное искусство воодушевляет, живое искусство (как танец и лицедейство) развлекает. Однако первая отстраняется от жизни, превращая ее в звук; прочие же не отстраняются от жизни - одно, потому что использует зрительные, а значит, жизненные формулы, другое потому, что живёт за счёт самой человеческой жизни.

Не так обстоит дело с литературой. Оно подражает жизни. Роман - это история того, чего никогда не было…”

Бернарду Соареш живёт и не живёт. Он бодрствует и одновременно спит. Вся его жизнь - это покорное следование течению времени. В нём нет амбиций и нет желания вообще что-то менять. Ему не важны люди его окружающие. Все его мысли посвящены эфемерному, далекому. Там где ты можешь быть Цезарем или же обычным индийским торговцем пряностей. Либо ты можешь созерцать бесконечное количество пейзажей, придумывать диалоги людей за столиком в ресторане. Помощник бухгалтера, который никогда не выбирался дальше своего города, но побывавший при этом везде.

Несмотря на тотальное ощущение тоски, этим, порой душащей читателя описанием мыслей Соареша, я не могу отказать Пессоа в его невероятно красивой речи. Как он работает с текстом, какие сладкие абзацы встречаются!

«Жизнь для нас - это то, что мы в ней воображаем. Для сельского жителя, для которого в его личном поле заключено все, это поле - целая империя. Для Цезаря, которому его империя все ещё кажется маленькой, эта империя - поле. На самом деле, мы владеем лишь нашими собственными ощущениями; их, а не то, что они видят, мы должны класть в основу реальности нашей жизни».

«Вести жизнь бесстрастную, но культурную, отдаваясь веянию идей, читая, мечтая и намереваясь писать, жизнь достаточно медленную для того, чтобы быть всегда на грани тоски, достаточно продуманную, чтобы никогда в тоску не погружаться. Жить этой жизнью вдали от переживаний и от размышлений, лишь в размышлении над переживаниями и в переживаниях от размышлений. Блаженно замирать под солнцем, как темное озеро, окруженное цветами. Сохранять в тени то благородство индивидуальности, которое заключается в том, чтобы в отношениях с жизнью ни на чем не настаивать. В кружении миров уподобляться цветочной пыльце, которую неизвестный ветер вздымает в вечернем воздухе и неуклюжесть наступающей ночи опускает в случайном месте, где она незаметна среди более крупных вещей. Быть этим, обладая твердым знанием, ни веселым, ни грустным, и благодарить солнце за его свет и звезды за их далекость. Не быть ничем бóльшим, не иметь большего, не хотеть большего… Музыка голодающего, песнь слепого, мощи неведомого путника, бесцельные шаги по пустыне ненавьюченного верблюда…»

На самом деле, у меня много накопилось цитат и заметок по этой книге. Можно смаковать множество строк. Однако, есть важный вопрос. А к чему вся эта философия грусти, эта Библия, этот манкусрипт? Да как его ни назови, о чём хотел сказать автор?

Разве жить только ощущениями и мечтами - это правильно?

Пессоа не дает ответа на такой вопрос. Да и ставить такой вопрос глупо, на самом деле. Не так важно, правильно это или нет, ведь не важно ничто и ничего.

«И я подношу тебе эту книгу, потому что знаю, что она прекрасна и бесполезна. Она ничему не учит, ни в чем не убеждает, не внушает никаких чувств. Ручей, что бежит к пропасти-пеплу, разметываемому ветром, не оплодотворяя и не причиняя вреда — я вложил всю душу в его создание, но думал не о нем, а лишь о себе, томимом грустью, и о тебе, которая никто».

И вот такого тут 500 страниц. Ни сюжета, ни персонажей, ни философии... только чистая неразбавленная экзистенция психики, которой очень хочется поставить какой-нибудь диагноз. Диссоциация личности? Впрочем, я не уверен. Лирический герой этого бесконечного потока сознания слит со своим бессознательным воедино. (Именно поэтому он и обвиняет окружающих в отсутствии сознания — для того у кого сознание и бессознательное объединено, изолированность сознания кажется слепотой к большей части своей психики). В результате мы имеем нескончаемый, неупорядоченный гимн эскейпизму и соллипсизму, моноголосный и монологичный. В нем (за редкими исключениями) нет никакого содержания, никаких "тезисов", так что это бессмыслица. Но бессмыслица красивая, в которой глаз способен разглядеть — как в облаках — образы и смыслы, качество которых будет зависеть уже больше от вашей фантазии, чем от фантазии автора.

Это не книга, это бутылка со словами. Мне все время хотелось сказать — уксуса, но нет. Это не похоже на уксус, скорее подсолнечное масло. Что будет, если выпить залпом стакан подсолнечного масла? Вряд ли вы будете довольны. Но это не значит, что масло плохое, или не нужно на кухне.

Этот сборник эпитафий не книга, и не надо читать ее как книгу. Ей нужно найти другое применение. Может быть, вставлять цитаты из нее в фолианты Хайдеггера и Сартра в качестве примеров. Может быть, устроить перфоманс, напечатав куски на открытках и разослать случайным адресатам по почте. Может быть, вести твиттер, выкладывая в нем по маленькому кусочку раз в день. Может быть, сделать интернет-радио, которое будет 24 на 7 зачитывать эти фрагменты без начала и конца, по кругу.

P.S. Кстати, из трех вышеприведенных цитат только две принадлежат Пессоа, еще одну я написал сам. Сможете угадать которую?