Вонгозеро

«я остро пожалела о том, что вместо угрюмой кирпичной крепости с забранными решетками окошками-бойницами, как у большинства наших соседей, мы выбрали воздушную деревянную конструкцию с прозрачным фасадом, составленным из стремящихся к коньку крыши огромных окон; я вдруг почувствовала хрупкость этой стеклянной защиты, как будто наша гостиная и весь дом позади нее, со всеми своими уютными мелочами, любимыми книгами, легкими деревянными лестницами, с Мишкой, безмятежно спящим на диване, – всего лишь игрушечный кукольный домик без передней стенки, в который в любую минуту извне может проникнуть гигантская чужая рука и нарушить привычный порядок, переворошить, рассыпать, выдернуть любого из нас.»

Я узнала об этом от соседки – особенная ирония заключалась в том, что ни я, ни мама никогда не были с ней близки, она была сварливая, недовольная жизнью женщина с неприветливым лицом, как будто вырубленным из камня; за те пятнадцать лет, которые мы с мамой прожили с ней на одной лестничной клетке, было несколько, в течение которых я даже не здоровалась с ней и с удовольствием нажимала кнопку лифта прежде, чем она успевала дойти до него от своей двери, тяжело дыша и с трудом переставляя ноги, – автоматические двери закрывались как раз в тот момент, когда она подходила, у нее было такое смешное выражение лица – монументальное возмущение. С этим выражением лица она часто в эти несколько лет (мне было тогда четырнадцать, может быть, пятнадцать) звонила в нашу дверь – мама никогда не приглашала ее войти – и предъявляла свои претензии: талая вода, натекшая с ботинок в холле, гость, по ошибке позвонивший в ее дверь после десяти вечера, «что ей опять надо, мам» – произносила я громко, когда мамины интонации становились совсем уже беспомощными – за всю жизнь она так и не научилась защищаться, и любой пустяковый конфликт в очереди, от которого у прочих участников только появлялся блеск в глазах и здоровый румянец, вызывал у нее головную боль, сердцебиение и слезы. Когда мне исполнилось восемнадцать, соседкиной еженедельной интервенции внезапно пришел конец – возможно, она почувствовала, что я готова сменить маму на посту возле двери, и прекратила свои возмущенные набеги; еще спустя какое-то время я снова начала здороваться с ней, всякий раз чувствуя какое-то смутное торжество, а потом, очень скоро, я уехала из дома (возможно, после моего отъезда война продолжилась, но мама никогда не говорила мне об этом), и образ сердитой, недружелюбной женщины с совершенно не подходящим к ней именем – Любовь – съежился и превратился всего-навсего в одно из незначительных детских воспоминаний.

И она топнула ногой – глупо, упрямо, бессмысленно, как ребенок в магазине игрушек, и я почти готова была к тому, что она сейчас повалится на спину в своем щегольском белом комбинезоне и начнет колотить ногами по рыхлому снегу, пока мы, взрослые, будем стоять вокруг, переполненные неловкостью и беспомощной злостью. Но была еще и вторая, крошечная часть меня, которая исступленно, отчаянно завидовала ей, потому что после фразы «еще одна деревня через десять километров» мое сердце тоже ухнуло вниз, и точно так же, как ей, сильнее всего мне хотелось выскочить из машины и кричать «не хочу, не поеду», уже понимая, что ехать придется, что другого выхода нет; просто отдать, выплюнуть этот страх прямо в беззвездное черное небо, распылить его, выкрикнув, разделить между всеми остальными, чтобы он больше не грыз меня. Потому что до тех пор, пока мы не говорим о нем, пока делаем вид, что нам не страшно, он грызет каждого из нас в отдельности, и это действительно уже почти невозможно вынести

Позже, наблюдая за тем, как Сережа аккуратно ведет машину, стараясь не смотреть на меня, как отчаянно пытается сделать вид, что ничего не случилось, что не было этой ссоры и мы не кричали друг на друга на глазах у всех, срывая голос, я думала – надо же, сильнее всего боялась именно этого. Что ты увидишь, какая я на самом деле обычная, смертная женщина, которая умеет кричать, сердиться и настаивать на своем. Три года я уступала тебе во всем, лишь бы ты не заметил, что, по сути, между мной и женщиной, на которой ты был женат до меня, нет никакой разницы; это было так важно, чтобы эта мысль ни разу не пришла тебе в голову. Мне казалось, я готова пожертвовать очень многим, лишь бы ты никогда об этом не догадался, но как только речь зашла о жизни и смерти, стоило мне испугаться по-настоящему, и все это полетело к черту тут же, мгновенно, а я просто сделала то, что делала всегда, если жизнь зажимала меня в угол, – показала зубы. И даже если в этот раз не победила, даже если грузовик с жалкой сотней литров топлива дал нам отсрочку, и всем теперь кажется, что риск, на который мы идем, оправдан, ты уже об этом не забудешь. Ты будешь помнить, что я, которая не спорила с тобой никогда, которая во всем была с тобой согласна, уже не твой абсолютный союзник.

Удивительно, с какой неохотой мы отказываемся от ощущения, что всё не так уж и плохо; достаточно ненадолго убрать с дороги встречные автомобили, кордоны, вооружённых людей, и буквально за пару часов тревога и страх отступят, словно их никогда и не было. Словно вся эта поездка – не более чем небольшое приключение или, может быть, просто чей-то эксперимент, испытание на прочность, и вот-вот мы достигнем пока неизвестной нам, невидимой границы, после которой вдруг появятся камеры, вспыхнет яркий свет, из-за декораций выйдут люди и скажут нам – не нужно больше бояться, всё это не взаправду; никто не пострадал, а вы молодцы, вы всё сделали правильно и можете теперь вернуться домой.

— У рыжей свой мужик есть, — послышался хозяйкин ответ, — а этой вон чужой понадобился.

Какой — чужой, кто — чужой, о чем они вообще; к черту соль, накрыть кастрюлю, куда я дела крышку, не оборачиваться, главное — не оборачиваться к ним, не смотреть больше в эти чужие, неприветливые лица. «Аня, ты не посолила», — сказала Наташа, и одновременно голос позади меня сказал совсем уже громко «и не постеснялась же, при живой-то жене», и только тогда я наконец поняла, и заставила себя накрыть кастрюлю — спокойно, беззвучно, и только потом повернуться и пойти к выходу.

Брошенный в такой беззащитной позе, он был похож на цирковую лошадь, склонившуюся в поклоне, — я разглядывала его и пыталась понять: что могло здесь произойти, куда делся человек, который вел этот грузовик, почему он его бросил? Может быть, он пытался отцепить прицеп, чтобы вырвать у смерти еще несколько километров и добраться к людям налегке? Может быть, в машине что-то сломалось и он пытался починить ее — один, с застывающими на морозе руками, — но возле грузовика уже не было видно ни следов от костра, ни каких-нибудь других человеческих следов; если машина сломалась, неужели он, этот человек, ушел отсюда пешком? И что с ним случилось дальше — добрался ли он до деревни, оставшейся у нас за спиной, была ли она еще жива, эта деревня, когда он туда пришел?

Глядя на сосредоточенный Сережин профиль, пока Паджеро, слегка раскачиваясь, но вполне уверенно двигался вперед, с хрустом перемалывая хрупкие, остекленевшие от мороза следы чужих колес на снегу, я думала о том, кто проехал здесь последним — хотела бы я знать, кем он был, этот человек, и куда он ехал, был ли у него план спасения вроде нашего, или он просто бежал, погрузив в машину свою семью или то, что от нее осталось, двигаясь без определенной цели, желая просто поскорее убраться как можно дальше от смерти, следовавшей за ним по пятам; был он болен или еще здоров, знал ли он о том, что все, от чего он бежит, поджидает его впереди за каждым поворотом, в каждой маленькой деревне, которую ему придется пересечь? Получится ли у него то, что он задумал — а единственно возможная сейчас цель, как бы она ни была сформулирована, могла заключаться только в одном: не умереть. Получится ли у нас?