Фильмы, о которых я говорю, показывают нам дыры в нашем собственном сознании, рамки, ограничивающие повседневную жизнь. И еще дыры в понятиях добра и зла в искусстве, таких же мистических и иерархических, как и система норм сёрланнского протестантизма. Смотря эти фильмы, я вспоминаю о ненависти и начинаю ценить ее, чувство, от которого Сёрланн, Бог и университет приказывают мне отказаться. Они считают, что я должна «открыть свое сердце», или «показывать, а не говорить», или «быть более тонкой». Ни «Маргаритки», ни «Фен Пенды», ни «Юбилей» не показывают на занятиях по киноискусству в университетах, где я училась — сначала в Осло, а затем в Новой Англии. На этих занятиях мы узнаём, что «Гражданин Кейн» — лучший фильм в мире, а после него идут все произведения Тарковского и Бергмана. Мы не узнаём об основах. Мы узнаём, что быть примитивным и рисовать слишком толстой кистью — плохо. Точнее, мы вообще не узнаём, что такое толстая кисть. Когда в киностудии я три раза подряд слышу, как преподаватель превозносит визуальный мотив «пластикового пакета, кружащегося на ветру» из «шедевра» «Красота по-американски», я чувствую, как кисть ненависти двигается в горле, и мечтаю, что мой рот откроется и все толстое и черное польется наружу, не чтобы опустошить меня, а чтобы закрасить весь экран черным, закрасить этот пластиковый пакет и всю сцену с пакетом из «Красоты по-американски», закрасить каждый плакат и каждый диск с этим фильмом, все фильмы Орсона Уэллса — и почему бы вместе с ним не закрасить Тарковского и Бергмана? Пусть все оно станем черным, «Сталкер» и «Земляничная поляна» и вся эта гадость, долой канон, да здравствует монохромность, пространство, наполненное бесформенными черными частицами. Ненависть не тонкая, но она прекрасна. Ненависть — мой pleasure dome.
Блэк-металлисты не изобрели трупный грим, он существовал со времен появления пигментов. Они не изобретали даже норвежский, экспрессионистский вариант. Но они заново изобрели эту технику как постмодернистский подростковый ритуал, как социальную сеть до социальных сетей. Они изобрели это для себя, на собственных человеческих лицах. В трансформации мы становимся не только живыми трупами, но иконками, средствами связи, приложениями. Маска была более реальной, чем мое настоящее лицо, часть тела, которая лишь частично принадлежала мне и только частично несла мои грехи. Я была смертью, своей собственной и других, я была неузнаваема за белым и черным, как мы все становимся неузнаваемыми, когда все мускулы расслабляются в момент смерти. Я восстала из первобытной культуры к магии, искусству, юношеским ритуалам и обратно.
Ваша оценка
