Å hate Gud

Это, должно быть, и есть аура Норвегии: два мира один над другим, реальный и отходы реального. Два новых образа накладываются друг на друга: пиетистский и оккультный, светящийся снег в лесу и кружащиеся темные верхушки деревьев, очищенная субъективность и резкая ненависть.

Скандинавская минималистическая жадность хлюпает под подошвами наших ботинок.

Больше всего, больше, чем ад и дьявол, меня пугал именно сюжет с утопающим, сцена, где человек задыхался в традиционных бледно-серых норвежских блюдах для второго завтрака. Может быть, это то, от чего мне всю жизнь приходилось убегать. Селедка, каша и бог.

наш трупный грим уже давно стек по щекам...

Группа- это желание богохульствовать над дисциплиной.

Члены Нellhammer, движимые гневом и шумом, хотели сыграть роль рыцарей в скучной загородной жизни. Они хотели найти смысл в этом существовании с характерными для него подчиненностью, молчанием, конформизмом и традициями.

Богохульство защищает нас от назидательных историй, на которых мы выросли, отменяет то, что требует от нас подчинения...оно дает энергию и возможность сопротивляться. Оно ищет новые способы сказать "мы".

Самовыражение должно начинаться с чего-то кощунственного, в надежде на ненависть.

В этом отношении искусство - волшебное место, где реальность и вымысел в конечном итоге только детали, а не основа, они - точки и заглавные буквы, запятые и разрывы строк, в то время как возникающее в рассказе место - само волшебство.

Но, может быть, девочка с "Созревания" и все обнаженные молодые женщины со всех картин на самом деле сидят там и ненавидят. Ненавидят художников, ненавидят скучную, грустную жизнь, ненавидят короля, и президента, и епископа, и премьер-министра, и писателей, и общество, и свое место в нем.

Никто не знает, что я всего лишь пару лет назад была мрачным подростком, одетым во все черное. Теперь я такая эластичная, что могу растянуть себя, как жвачку.

Я ассоциирую себя с храмом, который разрушается и восстанавливается. Прошлые жизни не определяют его. Он не показывает своих истоков.

территория храма кажется очень старой, но здание храма относительно новое. Его разрушают и снова отстраивают каждые 50 лет. Это делается, чтобы не забылась древняя технология строительства, и еще потому, что заниматься ручным трудом важнее, чем сохранять храм как объект.

японцы не любят откровенничать. Они хотят спрятаться. Они по всему Киото, неузнаваемые и неуязвимые под масками, как система, ни один элемент которой не контактирует с другими. Их история - долгая и скучная череда исчезновений, уничтожений и восстановлений. Здесь так много причин, чтобы не существовать - или существовать неполностью.

В пространстве разносится долгое эхо взрыва иллюзий, пока все, что мы привыкли считать действительностью, разрывается на кусочки и опускается на нас, словно снежинки.

Может, реальность - всего лишь преграда на пути удовлетворения наших скрытых желаний?

примитивное желание превратить реальность в вымысел. Не так, как в блокбастерах, превращающих насилие и смерть в нечто прекрасное и тем самым вносящих свой вклад в милитаристские крестовые походы политиков, а совсем наоборот.

Я брожу по школьным коридорам с Достоевским, Джойсом и Бодлером в руках, и они - броня на моей груди.

Язык не должен переходить границы, язык нужно обуздать, нельзя делать то и это, не приходи сюда со своими словечками.

Мое детство вспоминается мне как нематериальная свалка вокруг, на которую христиане выбросили свои мысли, свои молитвы о моем исцелении и спасении.