Цитаты из книги Синяки на душе

И Николь, прижавшись к нему, зарыдала. Он чувствовал, как подрагивают ее плечи. Говорил: «Ну-ну», стараясь успокоить ее. И вдруг понял, что это – его жена, его достояние, что она живет только для него, думает только о нем и что она чуть было не умерла. Без сомнения, Николь – единственное, что у него есть на свете, а он едва не потерял ее. Чувство хозяина и жалость к себе и к ней одновременно с такой душераздирающей силой охватили его, что он отвернулся.

– Я не люблю, когда на меня плюют, – в конце концов сказал Жак. – Но это вовсе не так, – начала Жозе. Он поднял на нее глаза. Они были серые и бешеные. – Это именно так. Когда живут с одним, три дня с другим не проводят. Вот и все. Или хотя бы предупреждают.

Что будет с нами через месяц, через год, Коль за морями жизнь без вас полна невзгод, Распустятся цветы и вновь поникнут, Но никогда Тит не увидит Беренику. Расин. Береника, III акт, II сцена

– И из-за нее тоже. Я считал, что он шальной, но славный малый. Теперь вижу, что он вовсе не славный и, вне всяких сомнений, ненормальный тип.

– Ты преувеличиваешь, – сказала Жозе.

Он остановился на лестничной площадке в полутьме и взял ее за руку.

– Поверь мне, он тебя погубит. Спасайся, пока не поздно.

– Зачем вы внушаете Лоре, что вы ее любите или будете любить? Зачем вы ставите ее в глупое положение? Что вы на ней вымещаете?

– Ничего, я просто развлекаюсь.

Он сказал то, что и следовало сказать, заговорив о самом высоком: времени и неизбежном конце. Он смог выделить, обнажить главное, он указал ей, пожалуй, единственный способ обмануть смерть, если не считать веры, спиртного и впадения в маразм, – любовь. «Я люблю тебя, ты не уверена, что меня разлюбила, ты мне нужна, так чего же ты хочешь?»

И лишь когда она заказала авиабилет в Париж, зубную пасту и щетку – все это на вечер того же дня, – когда она легла спать, свернувшись калачиком в незнакомом гостиничном номере, куда едва проникал дневной свет, она начала дрожать от холода, усталости и одиночества. Она привыкла спать, прижавшись к лежащему рядом Алану, и в течение получаса, которые потребовались ей, чтобы заснуть, прожитая жизнь представилась ей как грандиозная катастрофа.

– А вы, Алан? Взгляните на себя со стороны. Вы любили женщину и отравили ей жизнь.

– Это не так мало. Вы считаете, что кто-то способен ее жизнь наполнить?

Мужчины повернулись к ней. Она медленно встала.

– Я просто в восторге от вашего спора. Раз вы про меня забыли, я удаляюсь. Продолжайте в том же духе, а я пойду спать.

«Собачья жизнь, – подумала она, – собачья жизнь, да и только. Но, наверное, многие бы мне позавидовали».

Он поднял согнутую в локте руку, и она машинально на нее оперлась. Как долго эта рука служила ей опорой? Год, два? Она уже точно не помнила, и вдруг ей стало страшно потерять эту опору. А если ей уже никто больше не подаст руки? Чувство безопасности… Этот мужчина-неврастеник олицетворял для нее безопасность! Нарочно не придумаешь.

– Если человек не хочет, из него ничего не вытянешь

– Ты как была сумасшедшей, так и осталась. Это ты должна все ему сказать, а не я. Неужели не понятно?

– Я не смогу.

Ненавижу бакарди. Ненавижу эту безвкусную, стерилизованную воду. Ненавижу это закрытое окно и климатизированный воздух. Ненавижу бамбук и двухдолларовые африканские побрякушки. Ненавижу путешествия и тропическую природу. Может, и этого незнакомца, что спит поперек кровати, я тоже ненавижу?

– Как бы Брандон по тебе ни вздыхал, ты не должна делать вид, что ничего особенного не происходит, – продолжал Алан. – Нечего сказать, элегантно ты его подхватила на пляже, оставив со мной бедную Еву. Ты видела, как понуро она смотрела вам вслед.

– Что ты почувствовала, когда я сделал тебе предложение? – Я была рада. – И все? – Мне показалось, что я спасена. Ведь я… Мне было тогда нелегко, ты же знаешь. – Почему нелегко? Кто был в этом виноват? – Европа.

Для женщин в несчастье вязание - один из спасительных выходов.

Успех требует труда и порядка прежде всего - это знает каждый