Музпросвет

Ведь мастера блюза, как и вообще народного, традиционного пения, с возрастом приобретают неповторимый шарм. Впрочем, «шарм» — неправильное слово, песни стариков — блюзменов юга США, цыган, поющих фламенко, суфиев из Египта, ашиков Ирана и Турции, мастеров Узбекистана и так далее до самого севера Сибири, — песни стариков и старух имеют какое-то странное качество, которому трудно подобрать эквивалент в нашем цивилизованном мире. В этих голосах есть мудрость и серьезность, что-то почти материально осязаемое, что-то очень твердое.

Программирование — ключевое слово в идеологии Underground Resistance. Программирование — это принцип функционирования современных промышленных стран, которые уже развились до такого состояния, что производят не только товары и механизмы, но и сознание отдельных индивидуумов. Имеется в виду, что все люди — не более чем биороботы, которых программирует современная жизнь, или, как принято говорить, Система. Мировоззрение, привычки, эмоции, убеждения — все, что составляет начинку человека, все его сознание и подсознание — все это запрограммировано. Цель этого гнусного манипулирования — сохранение барьеров между людьми и расами в ущерб миру и взаимопониманию. Школьное образование, домашнее воспитание, законы, средства массовой информации и индустрия развлечений — все они превращают народ в отлаженный и исправно функционирующий механизм. А техно — это единственный способ коммуникации, не учтенный всесильными программистами человеческих душ. Техно способно разрушать связи, сформировавшиеся в сознании, и таким образом освобождать индивидуумов. При этом быть незаметным — один из главных принципов. Mad Mike: «Жизнь — это борьба. Если тебя замечают, то тут же уничтожают или обезвреживают, и ты уже сам становишься инструментом программирования».

Джачинто Шелси (Giacinto Scelsi) находился вне партий, школ и тенденций. В 50-х он, как и все прочие, занимался сериализмом и даже стал первым итальянским композитором-сериалистом, однако вскоре бросил это занятие и совершенно исчез из мира авангардно-академической музыки. Шелси был затворником, можно предположить, что он тяжело заболел, с ним что-то случилось. В качестве музыкального самообразования и самотерапии он по многу часов в день слушал звук одной клавиши фортепиано. Шелси написал несколько пьес, в которых все инструменты симфонического оркестра играют одну и ту же ноту, отступая от нее на микроинтервалы, меняется только общий тембр. Это мощная и драматичная музыка, и одновременно неподвижная, полная одиночества и отчаяния. Равнодушие, формализм и самоуверенность, которыми отличается американский минимализм, ей совершенно не свойственны.
...
Джачинто Шелси: «Музыка не может существовать без звука, но звук существует вполне и без музыки. То есть кажется, что звук важнее. С этого мы можем начать» (1954).

Хольгер Шукай любит рассказывать об одном забавном эпизоде. Однажды во время публичного выступления Штокхаузена кто-то бросил мэтру упрёк, что прозвучавшие музыкальные примеры - это чистой воды провокация, композитор хочет заработать деньги на скандале. Как всегда серьёзный, Штокхаузен ответил, что скандала не ищет, для него музыка - это самое главное, а деньги ему не нужны - он только что женился на богатой девушке. В конце вечера разозлённый слушатель подошёл к композитору, и тот представил ему свою новую жену Дорис. «Женитесь на богатой, - сказал Штокхаузен, - и после этого можете сочинять какую угодно музыку».

Burial:
В его дебютном альбоме много медленного баса, много эха, много акустических предметов, утративших свою материальность и превратившихся в привидения. Музыка подрагивает, как бы скрываясь за полупрозрачными темными пленками. В ней много тени, неясности, хруста, шума, потрескивания. Может, это и не привидения, а медленно опадающий край ткани, постоянно повторяющееся движение. Музыка очень визуальна, почти кинематографична, перед глазами возникает какой-то китч вроде поезда, который уходит в пелену серого дождя, вздрагивает занавеска, затихает обрывок оркестрового аккорда, кадр повторяется, поезд опять уходит, занавеска опять вздрагивает, приторно-жалостливый звук возвращается снова и снова. Одновременно наползает другой звук, другой слой, другая сцена, разыгрывающаяся в то же время на полупрозрачном экране.
...
Пространство пульсирует. В своем сжатии и расслаблении оно слегка изгибается и выворачивается. Это большое пространство, музыка Burial трехмерна, пространство в ней куда важнее и куда ощутимее, чем предметы — толчки баса и сухие удары барабана. Шуршание не прекращается, эхо утоплено в шуршании, эхо физически раздвигает слои пыли.

Музыка — не про мелодию саму по себе, а скорее уж про то, что происходит с мелодией. Музыка — про то, как мелодия теряет свою абсолютность и фундаментальность, покидает свое центральное место. Музыка — про музыкальные процессы, реализованные в каждом отдельном опусе. А мелодия — это средство, нужное для того, чтобы отметить в этой игре некоторую временную и условную твердь.
...
Интересно то, что происходит с мелодией, как она исчезает, как она ломается, как она расползается, распадается на части и собирается вновь, как под нее подкладывается другая мелодия. Мелодия идет по кругу, но не повторяется буквально. Вся игра построена на том, что наше восприятие стремится каждый раз съесть мелодию, а нам это то дают, то не дают. Вот мы и слушаем, развесив уши. Потому слушать надо не сами мелодии, не бит, даже не саунд, а то, что происходит с мелодиями, битом и саундом: стратегии наращивания и варьирования музыкальной плотности.

Пасмурный день. Гладкая равнина. Посреди поля огромный деревянный
сарай, почерневший от дождя. Метрах в ста от сарая останавливается
автомобиль. За рулем - сурового вида молодой мужчина. Рядом с ним - женщина.
Не красотка, но с характером. Они целуются. Парень берет пистолет, вылезает
из машины и направляется к сараю. Женщина остается в автомобиле. Она смотрит
ему вслед. Его белая рубаха заправлена в черные брюки. Он слегка сутулится.
За его спиной спрятан пистолет. Женщина ждет. Ее мужчина пошел на встречу со
своими друзьями и, по-видимому, намерен избавиться от них насильственным
путем. Он входит в сарай. Внутри - огромный черный зал, в противоположном
конце - пять фигур в белых рубахах и белых масках. Он направляется к ним.
Грохот становится громче. Кто-то орет: "Du hasst, du hasst nich!" ("Ты
ненавидишь, ты ненавидишь меня!") Парень улыбается, остальные тоже рады.
Вопль не унимается: "Du hast mich, du hast mich gefragt!" ("Ты спросил
меня!") Радость мужской встречи неподдельна, но есть в ней что-то ужасное и
омерзительное. Голос повторяет: "Ты меня спросил, и я тебе ничего не
ответил. Хочешь ли ты быть ей верным навсегда?" "Нет!" - орут мужики.
Женщина нервно курит на ветру. Ей кажется, что в ее любимого воткнули
какой-то шприц, а потом подожгли, и он, беспомощный, катается по полу,
охваченный пламенем.
Наоравшись, шестеро мужчин выходят из сарая и, не замечая женщины,
проходят мимо, храня суровость лиц. Она смотрит им в спины и все понимает.
Кто-то из них бросает взгляд на часы. Лимузин взрывается, стоящая рядом с
ним женщина, надо понимать, тоже. В луже плавает ее заколка, розочка и еще
какая-то дрянь. А настоящей мужской дружбе хоть бы хны, она крепка как
никогда.