Я рождался с такими трудностями, что доктора в один голос сказали: "Еб*нутым будет!"

Правильно в народе говорят: "Половая жизнь, развращенность и цинизм в одном поле растут".

Александра Геннадьевна Тахтырова принимала ванну и плевала в потолок, а Серафим Дмитриевич Тахтыров пытался ворваться к ней под различными шутливыми предлогами.

Марек тоже восторженно шепчет: «Пришел», — но на губах происходит со звуками щекотная метаморфоза, слова щиплются, как лимонадные пузыри. Русские буквы, похожие на крошечных гномов, быстро меняют наряды на заграничные сюртучки и выскакивают изо рта настоящими иностранцами: «Гекоммен, онкель Адик ист гекоммен».

Учителя, которые приходили из поселка, побаивались нас. Их отвращали наши лица, неправильные туловища, невнятные голоса, мимика, жесты — все вызывало брезгливый страх. Как-то на уроке математики Бахатову долго не давалась задачка, он провозился над ней весь урок, вдруг его осенило, он нашел решение и, радостно гудя, подбежал к молоденькой учительнице. Она упала в обморок — так испугалась Бахатова.

С рождения меня сопровождал сонм обидных поговорок и прибауток. Няньки, бывало, так и кричали: «Слышь, для тебя новый массажер придумали, чтоб горб исправить. Знаешь, как называется?» Я отвечал: «Нет», а они: «Могила!» — и смеялись до колик.

За вознаграждение город становился добрым, веселым и гостеприимным.

Я мог поклясться, что этой мелодии раньше не существовало и что я знал её всю жизнь.

"Когда бы вы не вышли к морю, всегда на камне будет этот странный "йог-полудурок"

"Гнездятся на жиденьком солнце пенсионеры. Они дремлют, впившись желтыми лапками в колени..."

Но в свободное от смерти время все же бывало весело, особенно в Новый Год.

Года два он вяло следовал моему примеру, потом забросил, говорил, что не видит смысла. Я объяснял ему, что в этом и есть глубинный смысл - отвинчивать неотвинчиваемое.

Я появился на свет горбуном - плод эгоизма и безответственности, резюме пьяных рук, постфактум отравленного вестибулярного аппарата

Этот холод показался мне единственно живым в Бахатове, потому что он, подобно электрическому току, проник в меня и подморозил мои внутренности. В одну секунду мы стали одинаково ледяными.

Под льющиеся со стены звуки я представил, что умер. Величественная громада музыки привиделась мне собственным прекрасным трупом, и в этом мёртвом отражении меня, в каждой ноте звучала боль и сладость спины.

В свободное от смерти время всё же бывало весело, особенно в Новый Год.