Преданность. Год Обезьяны

Внезапно осознаю, какое счастье, что я встретила Сэма: добрую половину жизни мне было с кем поговорить. Мы были друг для друга живыми спасательными кругами – взаимной опорой для творчества, даже когда Сэм вел самую тяжелую из своих битв, ту, в которой духовно победил, но в качестве человека в земном мире потерпел поражение.
Теперь я могу рассчитывать только на себя, но, по-моему, все равно могу разговаривать с Сэмом – так я разговариваю и с другими дорогими мне душами, которые, полное ощущение, живы. Могу снова наведаться в мир полночных разговоров, когда Сэм звонил из Кентукки и мы разговаривали обо всем на свете: от путешествий на баржах до умения лавировать между рифами одиночества.

Когда пишешь в реальном времени, чтобы изменить его курс, или замедлить его ход, или сбежать из этого времени, стараешься явно зря, но кое в чем не напрасно. Вот сейчас пишу этот эпилог к эпилогу – а сама прекрасно понимаю, что ко времени, когда вы его прочтете, он успеет устареть. Но, как всегда, ощущаю потребность что-то написать – неважно, с конкретной целью или вообще без цели, сплетать воедино факты, вымысел и сны, горячо надеясь, а потом возвращаться домой, чтобы сесть за стол, за отцовский письменный стол, и расшифровать написанное.

Отчетливое ощущение контакта с чем-то, возникшее при этой короткой встрече, не имело отношения к религии – скорее я почувствовала физическое присутствие художника. Почувствовала ауру его сосредоточенности и проницательный взгляд его призматических глаз. Поклялась когда-нибудь вернуться, но все не возвращалась и не возвращалась. А лишь погрузилась в чтение книг, и в единственный тусклый полароидный снимок, и в царство памяти, которая живет в клетках твоего организма, окликает минувшие столетия и порой слышит ответ. А теперь, снова в Генте, я не побежала изо всех ног к самой желанной цели, а продвигалась неспешно, стараясь хорошенько осмыслить шаги, которые меня к ней приведут.

Я затаила дыхание. На моем рабочем столе лежит объемистый труд Г. Джеймса Уила “Губерт и Ян ван Эйки: жизнь и творчество”. Просто-таки детектив, где собраны все скудные вещественные доказательства творческого пути неуловимых братьев. Я о них так много думаю, что однажды обнаружила себя в их мире и подошла чуть ли не вплотную – так близко, что в свой мир вернулась с пятнышком краски на рукаве. Подобная форма ментальной телепортации – еще одна любимая тема Уильяма и его соавтора по “Третьему уму” Брайона Гайсина, и мы часто теоретизировали о ее безграничных возможностях.

Так все это и продолжалось. Где бы ни ступала моя нога, в каком бы самолете я ни сидела, на дворе все равно был год Обезьяны. Я все равно перемещалась в атмосфере фальшивого сияния с коррозивным ореолом, в гиперреальности предвыборного потока грязи, который перессорил страну, лавины токсичных отходов, захлестывающих все аванпосты. Вновь и вновь оттирала со своих ботинок говно, но все-таки делала свое дело, а мое дело – изо всех сил оставаться живой. Вопреки коварной бессоннице, которая тихой сапой подчинила себе мои ночи, а на заре сдавала дежурство повторам глобальных бедствий. Одно время я пробовала спать с включенным телевизором – он был маленький, стоял справа от кровати. Новостей избегала – включала канал кино по запросу, выбирала случайные серии “Мистера Робота” и крутила, убавив звук. Монотонный закадровый голос Эллиота, хакера в худи, я находила весьма успокоительным и лежала в промежуточном состоянии – считай, почти как во сне.

Ничто не нашло решения, шепчет завиток пыли, когда я возвращаю тяжелый том на полку, тоже обросшую пылью. Ни тебе космического решения, ни тебе комического, черт подери. Чую: указатель меня выслеживает. В отместку немедленно выслеживаю его, хотя мне грустно видеть, что он слегка зачах – уже не тот, каким был.
– Ничто не нашло решения, – долдонит указатель.
– Ничего не разрешилось, – вторит природа.
Ищу утешения в облаках, стремительно меняющих форму: одна рыба, один колибри, один мальчик в маске и ластах, картинки минувших дней.

Хотела бы я пожить тут немножко – прямо в “WOW”, в подсобке, где была бы только узкая кровать, стол, чтобы писать, старый холодильник и потолочный вентилятор. Каждое утро варила бы себе кофе в жестяной кастрюльке и, спроворив бобы с яичницей, читала бы в местной газетке об окрестных происшествиях. Просто пробиралась бы по областям компромисса. Никаких правил, никаких перемен. Но ведь рано или поздно все меняется. Так устроен мир. Циклы умирания и воскресения, но не всегда такие, как в нашем воображении. Например, вполне возможно, что все мы воскреснем в таком виде, что сами на себя не будем похожи, в одежде, которую прежде ни за что бы – даже под страхом смерти – не надели.

Почему чувствуешь потребность что-то написать? Держаться наособицу, спрятаться в кокон, нырнуть в экстаз уединения, не считаясь с желаниями окружающих. У Вирджинии Вулф была ее комната. У Пруста – закрытые ставнями окна. У Маргерит Дюрас – примолкший дом. У Дилана Томаса – скромный сарайчик. Все искали пустоту, чтобы насытить ее словами. Словами, которые проникнут в девственные края, поразят доселе невиданными сочетаниями, выразят в звуке бесконечность. Теми словами, которые сложились в “Лолиту”, “Любовника”, “Богоматерь цветов”.

У меня было ощущение, что мы болтаемся между небом и землей, и это меня пугало. Но теперь я понимаю, что заодно это было чудо. Мы с тобой без прошлого, а значит, у нас есть только настоящее и будущее. Нам всем хотелось бы верить, что мы пришли ниоткуда, что мы сами себе родина и каждый наш жест – наш и больше ничей. Но потом мы обнаруживаем, что принадлежим истории и судьбе долгой череды живых существ, которые, возможно, тоже предпочли бы вырваться на свободу.
Нет никаких знаков, которые подсказали бы нам, кто мы такие. Ни звезда, ни крест, ни номер на запястье не подскажут. Мы – это мы. Твой талант идет только от тебя самой.