Crudo

Сон был непостоянным любовником. Она лежала и ждала его, жаркая, в томлении и неопределенности.

Она ненавидела его, она ненавидела тепло и зависимость в любом проявлении, она хотела стать кусочком льда и поселиться в высоком стакане "Аква фриццанте".

Такая была семья, все друг другу чужие, разделенные громадными обитыми диванами абсолютного молчания.

Всем нам есть на что надеяться.

...не важно, где ты находишься, центрифуга истории все равно сорвет тебя с места и перетащит на другое. Сейчас важно смотреть на события глазами тех, кто держится в стороне, аутсайдеров, если вам угодно. Никого больше не волнуют Наполеон или Дарвин, куда интереснее оставаться загодочным, почти никому не известным, неудачником, стремным типом.

Что нашел, то и используешь, всё - материал, в конце концов, что есть искусство, если не плагиат мира?

Ее пристрастие к ножницам - это что-то вроде селфхарма, да, но в то же время она просто хотела, чтобы что-то произошло, хотела получить контроль хотя бы над одним аспектом осязаемой реальности.

...она  не могла увидеть связь между привычными ей перелетами на тысячи миль и упадком численности бабочек. Кэти не винила ее. Уравнения слишком сложные, умом ты понимаешь, но не можешь осознать последствия, поскольку обычно они задевают более бедных людей в более бедных странах.

С наступления половой зрелости все катилось под откос, ее настоящее тело - это тело одиннадцатилетнего андрогина, тощее и долговязое, заточенное под скорость.

Правда ли, что когда-то за определёнными решениями просто следовали определённые события и об этом можно было рассказать в новостях?

С короткими волосами, тощая, плоскогрудая, она была очаровательным мальчиком без члена, стареющим Дорианом Греем, любовно перебирающим свои драгоценности.

Они шутили про евреев и газ, они не отличались умом от глупых школьников, только убивали людей и сидели в правительстве, такой себе момент истории, она все еще не могла осознать, как так вышло.

Кэти все записывала в блокнот - в какой-то момент ее резко охватил страх, что она исчерпает настоящее и окажется на передовой, одна на гребне времени - абсурдно, но разве не возникает иногда ощущения, будто мы не можем проходить сквозь нее все вместе, сквозь эту зеленую одновременность жизни, как акулы, внезапно выныривая из нависшей стены воды?

Дэвид и Кэти когда-то полдня обсуждали, как бы они убили себя, в тончайших деталях, сидя в чьей-то пустующей квартире на Сорок шестой улице. Им тогда обоим было очень плохо и хотелось точно знать, что есть способ это закончить. Но вот они всё еще тут.

Здесь у каждой был муж. Никогда она еще не проводила столько времени с гетеросексуалами, она не знала, что их так много и что они так похожи. Белые, мужчины старше, женщины младше.

Почему ты так переживаешь из-за Себастьяна? — резонно спросил муж. Она попыталась объяснить: не то чтобы она скучала, не то чтобы он ей даже нравился, просто она постоянно чувствовала, будто он ее переиграл.

Я всегда хотела и хочу стать пиратом: я не могу. В своей голове, то есть в своем воображении, я принимаю какой угодно облик – странник, авантюрист борец главнокомандующий союзных войск – в нынешние времена я ничто.

Массовые убийства работали потому, сказал он Фельдману, что нацисты целенаправленно притупили чувства обеих сторон, как жертв, так и истязателей. И всё же небольшая группа заключенных смогла сбежать. Только представьте себе, каково это было, стряхнуть оцепенение, сказал он, и увидеть всё, как оно есть. В этом единственный смысл быть художником – сбежать, стать свидетелем происходящему.

Все говорили о политике, но никто не знал, что происходит. Так бывает при диктатуре, сказал Алекс, люди узнают о происходящем из слухов.