Высокая кровь

Ему и впрямь хотелось невозможного для человеческого существа — по-ящеричьи вылезти из кожи, а заодно как будто бы и изо всей своей непостижимой, неведомо кем предрешенной судьбы.

Лицо это могло смотреть только такими, прозрачной зимней чистоты и синей омутовой глубины, глазами. В разрезе их и силе было что-то от взгляда волчицы, невозмутимого и даже сонного, но исподволь лучащего готовность убить за детеныша.

Как можно забыть человека, который дал тебе почувствовать, что ты есть ничто, что он тебя может убить, а ты его — нет.

Ему казалось, что из глаз его сочится кровь, выкрашивая небо в глухой, непроницаемый багрянец, что кровь, как вешняя вода, бежит под ним, ненасытно облизывая сапоги и вымывая из-под ног расплавленную землю, что весь мир, превращаясь в безбрежную красную реку, утекает куда-то…

Бояться стало некого, стыдиться стало не перед кем.

Столько нужно всего человеку — как подумаешь, страшно становится. До без конца и края каждый жизнью недоволен.

Ему стало жалко себя. Всех их… но прежде всего именно себя — того, беспамятного, крохотного, что захлебывался гневным криком на руках молодой, сильной матери, властно требовал грудь и по-мышьи прихватывал молочными зубенками сосок, и того огольца, что всегда мог примчаться и с разбега уткнуться лицом в материнский живот, чтоб как будто и вправду опять очутиться по ту его сторону, оградиться им, как самым верным щитом, ото всех своих бед и обид.

Изнуренно-худое лицо его красиво красотой породы и будто уже вырождения, а кажущиеся непомерно большими глаза словно углем подведены — не то как у святого на иконе, не то, наоборот, как у богемы, из тех, грассировавших в поэтических кафе, изображая печального Пьеро.

Будоражаще пахнет пресным запахом влаги, овсами, бражным запахом хмеля с золотисто-зеленых плантаций, розовеют в потоках восходящего солнца наливные, духмяные травы, нарядные, приманчивые в предосеннем, возвещающем о скорой смерти цвету.

И тем страннее были попадавшиеся среди страдальческих оскалов безмятежные, разглаженные лица — с замерзшей на губах признательной и успокоенной улыбкой, словно убитым еще только предстояло увидеть что-то необычайное, словно в смерти одной и нашли долгожданное освобождение ото всей своей трудной, безрадостной жизни и теперь-то и стало возможно улыбаться чиликанью птиц и высокому синему небу.