Цитаты из книги Земля

Конечно же, я понимал, что кладбище – такая же Родина, как и Россия, и возможно, самая главная Родина, ведь близких, по большому счёту, хоронят не в землю, а дома. Кладбище не было пресловутым “государством в государстве”, покойницким Ватиканом, но какой же немыслимой суверенностью веяло от его пространства! Оно и не нуждалось в каких-то заборах, разве чтоб зрительно огородить от любопытных свою печальную метафизику.

– Какие новости, пацаны? – Ох…ные, – отозвался Никита. – Иисус любит тебя!

Могильный квартал унылой серостью напоминал окраинную хрущёвскую застройку, приземистые панельки, в которых обрело приют нищее небытие.

— камень — мёртвое вещество. А дерево, как ни крути, живое! Недаром же говорят: “Древо жизни”. Библейский материал. Древо познания добра и зла. Человек же раньше постоянно в дереве обитал. Родился — положили маленького в колыбель. Потом жил, спал в избе, ездил в телеге, плавал в лодке, носил лапти — и заметь, всё вышеперечисленное имеет форму гроба, ну, кроме избы. А потом умирал, и клали его в домовину!
.. Гроб — это дом по сути.

Я где-то прочёл, что женщины живут по девизу: «Любить нельзя использовать», но где поставить запятую, каждая решает сама.

– Просто люди неравны друг другу. Естественные науки исходят из базового сходства человеческих тел. Но при кажущейся видовой и физиологической гомогенности наша телесная природа неодинакова. Можно допустить, что удар гильотины идентичен для всех. Но как быть с бытовым ударом током? Или того меньше – пощёчиной или любовной аддикцией? Между моей болью и болью чужого лежит пропасть…

А ценности?! Что делать с ними?! Они же гарантия метафизической стабильности общества!

Рождаемся на автобусной остановке и ждем свой автобус. Но раньше приезжает катафалк.

В ближайшем продуктовом магазинчике накупил вкусностей – копчёной рыбы, шпрот, оливок. Дома сварил картошки в мундире и устроил одинокую пирушку. Как же хорошо было наконец-то не принимать пищу, а, устроившись на ковре перед телевизором, просто жрать.

Холод звёздами пролился дугой вниз по созвездию позвонков.

Фото Путина, висящее позади кожаного трона, как проказой, залепило солнечными бликами.

– Я и не заметил ничего, – сказал я. И глупо добавил: – Очень красивое пальто и тебе идёт.

– В катышках всё… – Маша продолжала ужасаться. – Я когда четыре года назад его покупала, продавщицы в отделе пообещали: “До дому дойти не успеешь, замуж позовут”.

– И позвали?

– Нет… – улыбнулась. – Обманули.

– Но герой Достоевского, а точнее, герой парадигмы модерна – это человек, выражаясь словами Бердяева, раненный христианством.

Так прокаженный в тюремной камере выбрасывает за решетку отвалившиеся куски своей плоти и называет это постепенным побегом.

...и с тех пор в поместье живу только я, старый nigga Том, чёрный, как ворона, чёрный, как сердца белых людей, йо-йо... Белых, как снег, белых, как соль, белых, как сахар...

Кладбища всегда были оазисом оккультизма. И как по мне, — покивала с серьёзным видом, — такое бесхитростное мракобесие лучше всякого интеллигентского сатанизма. Я сыта по горло тамплиерами в дырявых носках, розенкрейцерами в маминых кофтах, иллюминатами с диоптриями. То у них храм Сета в Медведково, то Орден Бездны Хоронзона в Химках, то ложа Асмодея в Х*ево-Кукуево!

Всякое взросление начинается именно с осознания, что “я умру”. По сути, мы начинаем умирать от мыслей о смерти. Не погрешу против истины, если скажу: кто хоть раз произнёс слово “смерть” – умрёт. Это ментальная инфекция, которую однажды мы впускаем в себя. Смерть – моё осознание того, что я однажды умру.