Doctor Glas

Как часто думал я в юности: о, хоть бы приобщиться; суметь бы приобщиться. суметь бы хоть однажды что-то дать, а не только всё брать и брать. Так тоскливо влачить жизнь в одиночестве , с бесплодною душою; я, кажется, на всё был бы способен, лишь бы почувствовать, что я кто-то, и что-то значу, и обрести уважение к самому себе.

Мораль — предмет домашнего обихода, а не божество. Ею нужно пользоваться; не нужно ее боготворить. И пользоваться ею нужно с умом, чуточку подсолив. Считаться с обычаями страны, в которую, ты попал, — разумно; глупо делать это убежденно. Я путешественник в этом мире; я гляжу на людские обычаи и перенимаю те, что могут мне пригодиться. А ведь мораль происходит от «mores» — обычаи, потреба; она целиком и полностью основана на обычае, на общепринятом; у нее нет иной почвы.

Я, признаться, всегда был человеком одиноким. Я таскал за собою в людской толпе свое одиночество, как улитка свой дом.

Я рано приучил себя к самоограничению, приучил себя строго различать между желанием сокровенным, устоявшимся и желанием временным, минутным порывом, к первому голосу — прислушиваться, второй — пропускать мимо ушей. Впоследствии я заметил, что свойство это в общем-то исключительно редкое, может быть, более даже редкое, нежели талант и гений, и оттого мне порой думается, что из меня, в сущности, должно было бы получиться нечто незаурядное и значительное.

В часах без стрелок есть что-то выхолощенное и пустое, напоминающее лицо мертвеца.

Ничто не ново под луною!

"Хочу" - что это означает? Человеческая воля не есть нечто цельное; она синтез сотен противоречивых импульсов. Синтез есть фикция: воля есть фикция. Но мы нуждаемся в фикциях, и нет фикции более для нас необходимой, нежели воля.

А что такое лунный свет по сути?
Солнечный свет из вторых рук. Ослабленный, искаженный.

Все хотим мы иметь, всем хотим мы быть. Мы хотим себе высшего счастья и глубочайшего страдания. Мы хотим пафоса действия и покоя созерцания. Мы хотим и тишины пустыни, и криков на форуме. В одно и тоже время хотим быть мыслью одиночки и гласом народа; мы хотим быть мелодией и аккордом. В одно и то же время! Разве это возможно!

Да, в каждом деле всегда есть две стороны. Но лучше уж не видеть их обе сразу, в конце концов все равно приходится выбирать какую-нибудь одну.

Мораль - это знаменитая меловая черта вокруг курицы: она связывает того, кто в нее верит. Мораль - это представление других о "правильном" в жизни.

И все чаще стало закрадываться мне в голову сомнение: а надо ли вообще понимать жизнь. Может, это всеобщее помешательство, эта погоня за истиной - ложный путь. Мы благословляем солнце только потому, что находимся на должном от него расстоянии. На несколько миллионов миль ближе или дальше, и мы либо сгорели бы, либо замерзли. А что если тоже самое с истиной?

Все, что имеет начало, имеет и конец. Пусть бы не было лучше ни начала, ни конца.

с истиной дело обстоит, как с солнцем: она хороша на определенной дистанции

Хотеть — значит уметь выбрать. О, почему так трудно выбрать!
Уметь выбрать — значит уметь отказаться. О, почему так трудно отказаться!

Ведь меня приучили думать, будто воля господа всегда в том, что наиболее противно нашей собственной воле.

И может статься, глубочайшее-то счастье заключается в конечном счете в иллюзии, что мы не гоняемся за счастьем.

Нам хочется, чтобы нас любили или хотя бы почитали, хотя бы боялись, хотя бы поносили и презирали. Нам хочется внушать людям хоть какое-нибудь чувство. Душа содрогается пустоты и жаждет общения любою ценою.

Нечто красивое и значительное было в том жесте, которым афиняне, руками лекаря, поднесли Сократу чашу с ядом, порешив между собою, что жизнь его составляет угрозу для государства. А наше время, вынеся подобный приговор, поволокло бы его на убогий эшафот и забило, как скотину.

Я не питаю особого пристрастия ни к знакомым, ни к виллам, ни к шхерам. И менее всего к шхерам. Ландшафт — какой-то бефстроганов. Холмики кусочками, водичка кусочками, утесики кусочками и растительность кусочками. Блеклый и бедный ландшафт, холодный по тону, все больше серое и голубое, и вместе с тем недостаточно бедный, чтобы обладать величием пустыни.