Catch-22

Из смерти нет пути назад, в жизнь.

Напускать на себя серьезность, симулировать горе, прикидываться, будто понимаешь мистический смысл потусторонней жизни (и все это перед лицом столь устрашающего и непостижимого явления, как смерть), казалось капеллану самым тяжким преступлением.

Рим пал, Греция пала, Персия пала, Испания пала. Все мелкие державы рано или поздно погибали. Почему же вы думаете, что ваша страна представляет собой исключение? Как вы думаете, сколько лет будет существовать ваша страна? Вечно? Не забудьте, что сама земля обречена на гибель. Через двадцать пять миллионов лет или что-то в этом духе померкнет солнце.

Этот белокурый малый из Айовы верил в бога, в святую материнскую любовь и в «американский образ жизни», хотя никогда глубоко не задумывался ни над тем, ни над другим, ни над третьим

Жена лейтенанта Шейскопфа, со своей стороны, мстительно преследовала лейтенанта Шейскопфа за какой-то его проступок, которого она не могла забыть, но и не могла припомнить.

Теперь капеллан находился на грани полного отчаяния, его поддерживала лишь мысль о жене, которую он любил всей душой, да с пеленок привитая ему вера в мудрость и справедливость бессмертного, всемогущего, всеведущего, человеколюбивого, вездесущего, антропоморфического, говорящего по-английски, англо-саксонского, проамериканского господа.

- Я университетский профессор с обостренным восприятием хорошего и дурного, мне незачем вам лгать. Я вообще никому не лгу.

• А что вы скажете, если кто-нибудь спросит вас об этом разговоре?
• Я ему солгу.

- А почему? - спросил он вслух.

• Боюсь.
• Тут нечего стыдиться, - утешил Йоссариана майор Майор. - Мы все боимся.
• Я не стыжусь, - откликнулся Йоссариан. - Я боюсь.

Конвоиры посадили капеллана на жесткий деревянный стул с прямой спинкой, который стоял перед небольшим голым столом.

• Располагайся как дома, парень, - предложил капеллану полковник, включив яркую лампу и направляя ее слепящий отражатель ему в лицо. Он положил на стол коробку спичек и кастет. - Нам надо, чтобы ты расслабился.

Когда все было кончено, он сунул ей в руку сколько-то денег, и она благодарно его обняла, и они упали на кровать, а когда все было кончено снова, он опять сунул ей в руку сколько-то денег и торопливо отступил к двери, чтобы на этот раз она уже не успела его обнять.

— Какого черта ты так разволновалась? — спросил он недоуменно и, как бы извиняясь, добавил: — Я думал, ты не веришь в бога.
— Да, не верю, — всхлипнула она и разразилась бурным потоком слез. — Но бог, в которого я не верю, — он хороший, справедливый, милостивый. Он не такой низкий и глупый, как ты о нем говорил.

— Ну ладно, — сказала она. — Я разрешаю тебе угостить меня обедом. Но спать со мной все равно не разрешу.
— А кто тебя об этом просит? — удивленно спросил Йоссариан.
— Ты не хочешь спать со мной?
— Я не хочу угощать тебя обедом.

It was almost no trick at all, he saw, to turn vice into virtue and slander into truth, impotence into abstinence, arrogance into humility, plunder into philanthropy, thievery into honor, blasphemy into wisdom, brutality into patriotism, and sadism into justice. Anybody could do it; it required no brains at all. It merely required no character.

“Anything worth living for,” said Nately, “is worth dying for.”
“And anything worth dying for,” answered the sacrilegious old man, “is certainly worth living for”

You know, that might be the answer — to act boastfully about something we ought to be ashamed of. That’s a trick that never seems to fail.

It doesn’t make a damned bit of difference who wins the war to someone who’s dead.

I’ll tell you what justice is. Justice is a knee in the gut from the floor on the chin at night sneaky with a knife brought up down on the magazine of a battleship sandbagged underhanded in the dark without a word of warning. Garroting. That’s what justice is when we’ve all got to be tough enough and rough enough to fight Billy Petrolle. From the hip. Get it?

To Yossarian, the idea of pennants as prizes was absurd. No money went with them, no class privileges. Like Olympic medals and tennis trophies, all they signified was that the owner had done something of no benefit to anyone more capably than everyone else.

it was neither possible nor necessary to educate people who never questioned anything.