Рассказ Служанки

Don't let the bastards grind you down.

Свобода бывает разная... Свобода для и свобода от. Во времена анархии была свобода для. Теперь вам дарована свобода от. Не стоит ее не дооценивать.

Легкомыслие – не то же, что легкость мысли; над ним не надо трудится

Мне нравится власть; власть собачьей кости, эта власть пассивна, однако она есть.

Свобода, как и все прочее, относительна.

На пороге нового дома всегда одиноко.

Мне кажется, она женщина, у которой всякий жест - напоказ, всякий жест - действо, но не действие.

Чувствам не прикажешь, сказала однажды Мойра, но поведению прикажешь ещё как.

Правду говорят: рожать или наблюдать роды – транс, вся прочая жизнь теряется, живешь только этим мигом.

Я сама слишком суха, и бела, и жестка, и зерниста. Всё равно, что вести пальцами по тарелке высушенного риса, по снегу. В этом нечто от смерти, нечто от пустыни. Я - словно комната, где прежде что-то случалось, а теперь не случается ничего, лишь пыльца сорняков, что растут за окном, носится по полу, будто пыль.

Она теперь — носительница жизни, а значит, ближе к смерти, ей нужна особая защита. Ревность доконает, например, — такое случалось. Теперь желанны все дети — только не всем желанны.

Блаженны эти, блаженны те. Крутили на диске, мужской голос. Блаженны нищие духом, ибо их есть царство небесное. Блаженные милостивые. Блаженны кроткие. Блаженны безмолвные. Я знала, что это они сочинили, я знала, что это неправильно и они многое опускают, но никак не проверишь. Блаженны плачущие, ибо они утешатся. Когда - не говорили.

Я стараюсь поменьше думать. Мысли теперь надо нормировать, как и многое другое. Немало такого, о чём думать невыносимо. Раздумья могут подорвать шансы, а я намерена продержаться.

Мы научились впитывать мир вздохами.

Жизнь полна оружия, если его ищешь...

Как просто в ком угодно выдумать гуманность.

Кожа твоя - словно карта, схема тщеты, расчерченная тропками, что ведут в никуда. Живешь сегодняшним днем. А я в нем жить не хочу.

Но я в нем живу, никуда не денешься. Время - ловушка, и я в ней застряла.

Мы научились шептаться почти беззвучно. Мы протягивали руки в полутьме, когда Тетки отворачивались, мы соприкасались пальцами через пустоту. Мы научились читать по губам: повернув головы на подушках, мы смотрели друг другу в рот. Так мы передавали имена — с койки на койку.
Альма. Джанин. Долорес. Мойра. Джун

В зале — древний секс и одиночество, и ожидание того, что бесформенно и безымянно. Я помню тоску о том, что всегда на пороге, те же руки ли на наших телах там и тогда, на спине или за чьей-то спиной — на стоянках, в телегостиной, где выключен звук и лишь кадры мельтешат по вздыбленной плоти.