Рассказ Служанки

Потом что-то слышу – внутри себя, в теле. Я сломалась, что-то треснуло, вот, должно быть, в чём дело. Дыбится грохот, рвётся наружу, из разлома во мне, как во сне. Вот так нежданно: я и не думала, ни о здесь, ни о там, ни о чём. Если выпустить воздух, вылетит хохот, слишком громко, слишком огромно, непременно кто-то услышит, а потом затопчут.

Nolite te bastardes carborundorum.
Не дай ублюдкам доконать тебя.

Эти приступы прошлого наваливаются, точно обмороки, в голове прокатывается волна. Порой они еле выносимы. Что же делать, что же делать, думала я. Ничего не сделаешь.

Снисхожу к мгновению беспечности, что равносильна опасности.

Покои, где нет мне покоя.

How easy it is to invent a humanity, for anyone at all. What an available temptation.

Sanity is a valuable possession; I hoard it the way people once hoarded money.

"по-братски" - это сексизм, сказала я, и вообще этот аргумент устарел. Она ответила, что я все упрощаю, а если думаю, будто аргумент устарел, значит, живу, сунув голову в песок.

Благословен Ты, Господь, Бог наш, Царь вселенной, за то, что Ты не создал меня мужчиной.
Парафраз еврейского утренного благословения. На самом деле мужчины говорят: "Благословен Ты, Господь, Бог наш, Царь вселенной, за то, что Ты не создал меня женщиной", - а женщины: "Благословен Ты, Господь, Бог наш, Царь вселенной, за то, что Ты создал меня соответствующей замыслу Твоему".

На белой эмали - груда редисок, мытых, но не резанных. Крохотные ацтекские сердца.

По стенам ангелы. И мужчины, которые дерутся или вот-вот начнут, опрятные и благородные, а не грязные, окровавленные и вонючие, какими должны быть.

Они часто болеют, эти Жены Командоров. Болезни разнообразят им жизнь. Что до нас, Служанок и даже Марф, мы болезней избегаем. Марфы не хотят, чтоб их выпихнули в отставку, ибо кто знает, куда потом?

Я будто много дней не спала, бежала со всех ног – в груди больно; мышцы сводит, будто у них закончился сахар. В кои-то веки я благодарна за одиночество.
Я лежу на постели. Хочется отдохнуть, поспать, но я слишком устала и взбудоражена, глаза не закрываются.

В конце концов, она одна из нас, чего она хочет в этой жизни – жить попристойнее, насколько возможно, и все. Чего еще хочет любая из нас?

Эта резьба, карандаш сто тысяч раз вгрызся в ветхую полировку, обладает пафосом всех исчезнувших цивилизаций. Как отпечаток руки на камне. Тот, кто это написал, когда-то жил.

Тротуар – из красного кирпича. На этом пейзаже я и сосредоточиваюсь – поле прямоугольников, еле волнистое там, где земля вздыбилась после десятилетий зимних морозов. Цвет кирпичей древен, но свеж и ясен. Тротуары ныне чистят гораздо лучше, чем прежде.

Он смотрит на меня, видит, что я смотрю. У него французское лицо, узкое, капризное, сплошь углы и плоскости,

Должно быть, ей хотелось залепить мне пощечину. Им можно бить нас, существует библейский прецедент. Только не орудиями. Лишь руками.

Ее лицо было бы добрым, если б она улыбалась. Но хмурится она не на меня: Рита не одобряет красное платье и то, что оно олицетворяет. Рита думает, я заразная, как краснуха или невезенье.

На полу ковер – овальный, из лоскутных косичек. Они любят такие штришки: народные промыслы, архаика, сделано женщинами в свободное время из ошметков, которые больше не к чему приспособить. Возврат к традиционным ценностям. Мотовство до нужды доведет. Я не вымотана. Отчего я в нужде?