Тризна

В вестибюле, поймав в зеркале свое отражение, он увидел в нем как раз то, что ценится женщинами к сорока: прочность, надежность, солидность. И курнос он был не по-рязански, а как бы на шотландский манер – как Вальтер Скотт.

В мире нет ничего упоительнее, чем что-то узнавать, что-то открывать – или творить Историю собственными руками.

Она была так худа, что у него не было никакой уверенности, туда ли он целует, куда это принято; поэтому он удваивал накал неистовства, чтобы, если что, на него и свалить свою ошибку. Усердствуя таким образом, он наверняка сумел бы избавить Клеопатру от яда ужалившего ее аспида.

А может, им просто не хватало своего хотения? Ведь поглощающее хотение чего угодно и есть смысл жизни, а в них, возможно, ничто не могло расшевелить аппетит. Вот они и пытаются его разжечь, слушая чужое увлеченное чавканье.

Тетя Фрося очень переживала, что Николай пьет, и поэтому, когда он изредка приходил трезвый, на радостях бежала за бутылкой.

Он поднял заранее приготовленный булыжник, чтобы, будто пропуск, предъявить его псу, который через десять метров, хрипя от бешенства, выскочит из-за забора. При виде булыжника пес умолкал и молча сопровождал Олега до противоположного берега в нелепой надежде, что Олег выбросит булыжник, который он держал на виду и снова клал на берегу лужи, в замеченное место, чтобы предъявить на обратном пути.

– Ты знаешь, что я понял? Родина – это не то место, где ты хочешь жить. Это то место, где не так страшно умирать.

…самоудовлетворение красотой для человека и есть самое главное, красота самое мощное силовое поле. Если, конечно, речь не идет о спасении жизни. Но ведь когда речь заходит о спасении жизни, человек и перестает быть человеком.

По-настоящему он начинает любить ее, только когда ее нет рядом. Ее волосы, губы, груди, бедра – все это, конечно, неплохо, но и у других есть не хуже. Она становится прекрасной и единственной, только когда превращается в воспоминание.

И до того сделалось обидно, когда в груди за костяным желобком он ощутил семечко тоски, которое теперь будет расти и разрастаться, пока не заполнит болью все до кончиков пальцев.

…это так печально, когда хорошие люди творят мерзости…

…а сейчас все та же тундра светится алым, золотым, фиолетовым, аметистовым, перемежаясь седыми коралловыми полянами ягеля, на которые изредка выбредают стайки оленей, сплетающиеся рогами, словно окаменелые кустарники, ощетинившиеся каменными когтями.

А будущее известно лишь советским людям: кто-то решил, что в Заполярье должно быть свое молоко, и значит, это наступит так же верно, как и то, что на Марсе будут яблони цвести.

Хотя зло в мир несут только люди власти, и они-то как раз и захватывают право назначать в добрые или злые. Собственно, они-то и есть главный враг всего прогрессивного и регрессивного человечества, но покуда мы видим опасность не в них, а в каких-то измах, у нас нет шансов от них избавиться.
Возможно, впрочем, что этих шансов у мира просто нет, ибо их способность к мимикрии безгранична. Поэтому именно они и ухитряются изображать лицо всякого народа.

В общем, я понял: для русских так ли, сяк ли, но мы существуем, а для американцев нас и вовсе нет. Да и если вспомнить, как славный американский парень Джек Лондон воспевает кулак белого человека… Кого он месит, этот кулак? Нашего брата косоглазого.

– Наоборот, я только во внутреннем мире и бодрствую. Я как раз и хотел, чтобы каждый рассказал о себе изнутри. Не в виде дурацкой «правды» – все равно всей правды никто не скажет, да ее и не знает. Нет, пусть каждый расскажет о себе какую-то сказку, какую про него мог бы сочинить тот, кто его ужасно любит. И во всем старается оправдать.

Пруды были полны до краев, как блюдца с чаем.
В них отражалась золотая-презолотая осень. Казалось, отражение было даже прекраснее, – закон искусства: красота мира видится ярче, отразившись в душе художника, всегда волнуемой какими-то страстями (кстати, и отражения – необыкновенно отчетливые, отчетливее самих деревьев – по краям были размыты рябью).

…клен – золотой, подрумяненный багрянцем. Россыпью красных склеротических пятнышек на оранжевом он напоминал апельсин – но была в нем и зелень. Предзакатное солнце просвечивало листья насквозь, и они сияли как светофоры – красным, желтым, зеленым огнем.

Столь продолжительного и бесперебойного отчаяния он, кажется, не испытывал ни разу в жизни. Теперь он понимал, почему обреченные на смерть, которым, казалось бы, нечего терять, не бросаются на конвойных, – было мучительно даже подумать о каком-то волевом усилии. Сил хватало только на каменное лицо.