Убивая Еву. Умри ради меня

Мне нравится, что я меняю историю, и что если бы не я, мир был бы другим. Ведь в итоге разве не все мы об этом мечтаем? Изменить мир.

Но Дзабрати все никак не умирает. Он лежит с открытым ртом, положив голову на воду, и глядит на меня с грустью, словно разочарован моим выбором парика.

Я сделаю все, чтобы она почувствовала мою любовь, даже если это сведет меня в могилу.

<…> трудно не разглядеть в этой картине личное послание. Если надеешься на сказку со счастливым концом, — как бы говорит она, — можешь об этом забыть, поскольку все — дерьмо.

Уже давно стемнело, когда «Кирово-Чепецк» входит в док Угольной гавани, и вибрация двигателей постепенно прекращается. В стальном боксе, который без малого неделю служил нам домом, воздух пропитан запахом наших тел. Мы давно доели остатки сыра и шоколада, и мой желудок терзает голод. Я истощена, выжата и ужасно напугана — в основном меня страшит мысль, что Вилланель куда-нибудь денется, и я останусь одна.

— Ты в порядке? А то ночью ты издавала жуткие звуки.
— Ты не спала? Почему же ничего не сказала? Я думала, что помру.
— Ты вовсе не умирала, pupsik, а маялась морской болезнью. Словами тут не поможешь, и я заснула.
— Я чувствовала себя покинутой.
— Но я лежала прямо здесь.
— Неужели ты не могла ничего сказать?
— И что бы я сказала?
— Блин, Вилланель, я не знаю. Просто дала бы мне знать, что понимаешь, как мне плохо.
— Но я же не знала, что ты чувствуешь.

<…> без взаимного доверия у нас ничего не выйдет.

— <…> У меня в Париже была знакомая модель, чей дневной рацион состоял из одного-единственного макаруна от «Лядюрэ».
— Ух ты. А с каким вкусом?
— Фисташковым.
— О боже. Я бы сейчас душу продала за фисташковый макарун.
— Поздно.
— В смысле?
— Твоя душа принадлежит мне. Она не продается. Придется тебе поголодать.

Она может игриво и нежно покрывать мое лицо поцелуями, а через миг поливать меня самыми обидными словами, какие только способна придумать. Знаю, что ее жестокость — лишь оболочка, способ защитить хрупкое чувство собственного «я», но все равно это всякий раз ранит меня, как нож. Потому что в настоящий момент потерять ее значит потерять все. И она в курсе.

— А ты знаешь, что в Париже я порой от нечего делать хакала твой компьютер?
— Да, ты говорила.
— Это было так скучно. Всегда. Я надеялась найти имейлы от любовника или что-нибудь в этом духе. Но там были только заказы на мешки для мусора, ловушки для моли и жуткие, уродливые шмотки.
— Ну извини. Это называется жизнью.
— Жизнь не обязана быть такой тоскливой.