Цитаты из книги Сад

Дай мне детей, а если не так, я умираю.

Самодержавие ненавидел, а снег любил.

Москва гомонила, визжала санями и девками, ухала, колыхалась внутри кремля темной веселой жижей и то закручивала люд гулким водоворотом, то застывала, вылупив нахальные глаза и раззявив рот.

Сорок четыре года. Старуха по всем законам — и по божеским, и по человеческим.

Сад за плотно занавешенным окном шумно встряхнулся — словно злорадно хохотнул — и швырнул в стекло пригоршню громких капель.

Под библиотеку в петербургском доме была отведена просторная двухсветная зала — добрые люди в таких былы дают, а мы пыль по углам собираем.

...опыт – король познания.

Совпадение, невозможное в романе, но такое обыкновенное в человеческой жизни. 

И увечность эта тяжелой липкой жабой давила на сердце, будто это он сам, князь, был слабоумным немым, не способным даже на самое жалкое мычание.Это было унизительно.Иметь такую дочь.Унизительно и обидно.И еще унизительней было то, что Наденька делала вид, будто ничего не происходит, и то и дело схватывалась, чтобы бежать в детскую. И лицо у нее в эти минуты глупело от нежности, становилось отталкивающим, почти безобразным.

В том, что Борятинская умирала и не знала об этом, было великое милосердие, громадный и ясный промысел, который она ощущала также верно, как тяжесть ребенка, сидящего на ее правой руке; и тот же промысел переполнял живительными соками мокрый сад за окном, и только шум этого пробуждающегося весеннего сада и держал еще Надежду Александровну в этом мире, точнее – она держалась за этот шум, будто за прохладную, немного влажную ладонь кого-то самого важного в жизни, родного.

За окном был сад.Это всё, что у нее теперь оставалось.Чудом уцелевший ребенок.И сад.

Грязь и уродство наводили на Надежду Александровну ужас.Теперь, в сорок четыре года, грязью – желтой, омерзительной,липкой – стала она сама.На исходе девятнадцатого века в большом свете не принято было рожать без конца.

Мать хотела добавить что-то еще, но сморщилась, словно сама понимала весь ужас и неприличие сказанного, – в ее-то возрасте,немыслимо, просто немыслимо, в свете никогда этого не поймут! – и ее вдруг вырвало какой-то омерзительной пеной и слизью.Прямо на драгоценную кашмирскую шаль. Прямо на шаль.

Брак вышел легкий, бездетный, беззаботный. Супруг обожал Лизу, баловал сверх всякой меры, и единственное, о чем она сожалела, была так и не полученная шаль, которую Лиза, нарушив все мыслимые приличия, попросила сама. Мать отказала. Просто сказала –нет.Теперь время наконец пришло.

Сама дура удивительная! За посланника вышла, по Европам таскается, а горничную по щекам лупит.Дура и есть! Выдрать бы за косы – как в детстве.

Он повернул дверную ручку, дернул –напрасно, напрасное, никому не нужное, очень живое унижение.Впервые за двадцать пять лет. Могла хотя бы объясниться, сослаться на головную боль, придумать что-нибудь. Не сослалась, не придумала, не объяснилась. Несправедливо.

Владимир Анатольевич встал, крепко потер затекшую шею и отправился к себе,перешагивая через тарелки, объедки, опрокинутый горшок с дочиста выеденной простоквашей, через сливовые косточки и милые женские вещицы, назначения которых он даже не рисковал предположить, –какие-то шелковые тесемки, продернутые сквозь беззащитно прорезанный батист, мережки, волны смятого шелка и полотна, нежная невиданная сбруя, которую он вчера срывал с жены впопыхах, не то беря в плен, не то сдаваясь...