Ночной паром в Танжер

Во всем мире больше нет такого глубокого в каком-то смысле опыта, как разбитое сердце.

Потому что если ирландцы готовы пойти на крест ради выпивки, то ещё хуже у них с дурью, стоит только подсесть: потому что она избавляет от тревожности - а мы народ тревожный.

А теперь от высоты прожитых лет у него ужасно закружилась голова; на миг к нему снисходит Синтия. Это не редкость. Он никогда не забудет чувство их общей любви или тошноту ее отсутствия.

Ответ на любовь не ненависть; ответ - смерть.

Они забалтывали скуку и страх. Со смаком закидывались таблетками – а вот и веселый поднос, говорил Чарли Редмонд – и всячески избегали комнаты отдыха с телевизором.
От комнаты отдыха депрессия – хоть святых нахй выноси, сказал Морис.
От комнаты отдыха – хоть на хй вешайся, сказал Чарли.
Может, попросить ноутбук, Чарли? Интернет-адаптер? Че-нить позырить?
Ноутбук? Да я тут уже готов собственные ботинки смотреть, Мосс.

Из какой херни я сделан, Карима?

Из той же, намекала она, из какой сделаны мы все - из всех слов, что мы шептали по ночам, из всех нарушенных обещаний.

Деликатно, одними кончиками пальцев, консультант протянул со стола бланк.
Вы готовы подписать согласие на госпитализацию, Морис?
Я готов заскочить на это самое согласие, сказал Морис, и ускакать на закат.

Он остановился, вышел из машины и почувствовал зло холодного промозглого воздуха. Прислушался к призракам леса. Нацепил лицо для ирландской погоды.

Они уселись рядом. Поставили ноутбук на стул между койками, а она села с краю койки Мориса, и они снова посмотрели «Бойцовую рыбку».

Если хотите знать мое скромное мнение, сказал Морис, возможно, мы видим пик творчества Фрэнсиса Форда Копполы.

Ты это про папу Софии? спросила Дилли.

Мужчины обменялись обиженными взглядами.

Пробил час меланхолии. Главного несчастья джентльмена со столь колоритной историей. Но если у Мориса и есть что-то свое, то это сожаления, и они небесполезны для автопортрета мученика, предстающего перед его мысленным взором. Мне пятьдесят один, думает он, а я все еще себя не разлюбил – хотя бы не до конца. Любой скажет, что это, как ни крути, охренительное достижение.

Здесь странно изгибается время. Бывают дни и ночи, когда нихрена не знаешь, где ты или когда. Приходят и уходят люди. Их вечные лица; их губы безмолвно движутся по диапазону всех семи тревог. Скоро снова пойдут паромы. Когда мы ходим по воде с места на место, не на месте и наши сердца.

Ты что, хочешь, чтобы все вокруг думали, что ты из наркобизнеса? спросил Морис.
Наркобизнес? сказал Чарли. Я из импорт-экспорта. Прилетел на выставку.

Это просто страх, говорила она.
Страх превратиться в наших родителей, говорила она, вот из-за чего мы превращаемся в наших долбаеных родителей.
Она не ошибалась: это разум формирует тело.

нищета дается свободно

Мы все очень многое пережили, сказала Дилли.

В смысле?

Мам. В коромысле, блин.

И не подумай, в этих моих размышлениях нет ничего личного, Бенни. Но должен сказать, у тебя в общем и целом вид охреневшего ненасытного дрочилы, понимаешь?

Страх превратиться в наших родителей, говорила она, вот из-за чего мы превращаемся в наших долбаных родителей.

Время, Бенни? Оно как пух на ветру.

Однажды я буду жить в пустыне, подумала она. Жить в шалаше и, может, заведу пару собак и, может буду с кем-нибудь встречаться в ночи – с каким-нибудь высоким существом из мифов, с лошадиным лицом, со змеиным хвостом и паскудной улыбкой – любовником трудолюбивым, как сама ночь. Как прохладный ветер пустынь, обвевающий нашу любовь.

Влюбились они, как все, из-за глупости.