Моя собака любит джаз

— Ну как жизнь? — Мыльников Толя сунул папе свою мозолистую руку.
Папа ответил:
— Мы живём хорошо, задавленные делами и неприятностями.

— Карась, карась! — закричал папа. — Ты почему не сварился в собственном соку?
— Не смей кричать на рыбу, — сказала мама. — Кричать на рыбу — это всё равно что кричать на водоросль.

Карась затаился. Он тихо сидел в тазу и глядел из воды на плывущие облака.
— В конце концов, ужас и смерть ждут каждого! — сказал папа и занёс над ним нож.
В фартуке до земли, без зуба, мрачный совершенно, он начал делать ножом в сторону карася пырятельные движения. Карась зажмурился.
— Знаешь, пап, — говорю я, пока он никого не ранил и не убил, — вообще у нас всё правильно идёт. Но не совсем.

Мы померялись взглядами. Он стоял без шапки на верхней ступеньке лестницы. Я — в шапочке с помпоном — на нижней. Мы мерились и мерялись. И когда мне показалось, что Крюков трезво оценил обстановку и готов отступить, он тут и говорит:
— Ну чего тебе, помпончик?

Когда меня вели к психотерапевту, чтобы он избавил меня от моей любви, я слышал пение, кто-то поет в блочном доме напротив часами: а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а!.. Над нами летали чайки, белые, как таблетки.

Теперь он с головой ушел в проблемы государственного устройства, народного образования и политической жизни страны. Он все время маячил перед глазами и на чем свет стоит ругал современное общество, где нет места простому человеческому счастью.
Мама говорила:
— Миша, ты наживешь себе неприятности. А папа:
— НЕ МОГУ МОЛЧАТЬ!
И завел себе дневник: «Правила Жизни».
«Вот я смотрю на собаку, — писал он в своем дневнике, — и удивляюсь, как это природа устроила мудро — волосяной покров».

— «Нет» — глупостям! — высокопарно произнес папа. — «Да» — благоразумному времяпрепровождению!
И стал заставлять меня решать задачу: сколько процентов воды содержится в одном килограмме человека.

— Кем хочешь быть? — спросил Владимир Иосифович, сохраняя паучью серьезность.
Я не ответил. Не стал ему говорить, что я бы не хотел быть ни камнем, ни дубом, ни небом, ни снегом, ни воробьем, ни козлом, ни Маргаритой Лукьяновной, ни Владимиром Иосифовичем. Только собой! Хотя я не понимаю, ПОЧЕМУ я такой, какой я.

Владимир Иосифович протянул мне свою ледяную руку помощи.
— Сколько ног у трех кошек? — спросил он у меня с порога.
— Десять! — сказал я, помня завет Маргариты Лукьяновны: «Ответ пауза не украшает».
— Маловато, — уныло произнес Владимир Иосифович.
— Одиннадцать, — предположил я.

Надя! — папа уже надевал пальто. — Пойми меня и прости!..
— Я понимаю тебя, — сказала Каракозова. — Я понимаю тебя, Миша. Ты не из тех, кто бросает свои комнатные растения.
— Я с тобой! — вскричал папа. — Одни облака проплывают над нами. Я буду смотреть и думать: это же самое облако проплывает сейчас над моей Надей.

О, швабра, швабра, где моя любовь?

Я извлек из гитары квакающий звук. Взвыл Кит. На этом фоне я изобразил тиканье часов, клич самца-горбыля, крики чаек. Кит - гудок паровоза и гудок парохода. Он знал, как поднять мой ослабевший дух. А я вспомнил, до чего был жуткий мороз,когда мы с Китом выбрали друг друга на Птичьем рынке.
— «ВО ПО-ЛЕ!!!»
Из мухи радости мы раздули такого слона, что с кухни примчалась бабушка.
— Умолкните, — кричит, — балбесы!
НО ПЕСНЯ ПОШЛА, и мы не могли ее не петь.

— Это совсем не такая ночь, — сказала мама, — когда маленьким карасям можно сидеть одним в тазах на улице.

Я не могу осознать возраст, не верю, что мне тридцать пять, что у меня десятилетний сын и пятилетний кот Кузя, потому что вся моя жизнь — сплошная весна!

— Я в тоске какой-то, когда темнеет, — отвечал папа. — День умирает, лето скоро отцветёт.

Вон в окне чёрный грач белыми зубами ест невинного козлёнка. Слизень сгрыз селезня. Жаба сжевала кота…

А моя мама не любит. Она говорит: — Я не создана для того, чтобы ходить в обувной магазин. — А для чего же ты создана? — спрашиваем мы с папой. — А ни для чего! — отвечает она. — Меня ни для чего невозможно приспособить.

— А мой друг, — радостно подхватил папа, — полковник Чмокин, пленил девушку тем, что здорово хрюкал свиньей и визжал. Только своим этим виртуозным искусством не смог покорить её папу, который заподозрил, что он дебил.

У меня папа огромный любитель побездельничать. Даже кормить рыбок для него непосильное бремя. <...>
Целыми днями папа лежал на кровати и смотрел телевизор.

• Учись, сынок, - говорил он мне. - Выучишься как следует, будешь жить так же, как и я.