Хозяйка гостиницы

«А не в том ли секрет счастья, чтобы из работы сделать игру?»

Кажется, впервые на Машиной пути появился «принц Уэльский», но уж лучше бы он был не принц — характер у художника был ах какой, гонор чудовищный, заработков никаких, перспектив — тоже. Был он лет на двенадцать моложе Маши, о чем она писала тягостно-шутливо, упрекая себя в «старческой глупости».

Потребность играть была в ней неистребима. Даже когда нападала астма, Маргарита Антоновна страдала броско, с пафосом. В груди у нее начинала сипеть шарманочка, каждый выдох вырывался со свистом. Она играла умирающую — искренне, но все же играла...

В альбоме больше всего было портретов Кузьмы, который вдохновлял Юру, как Саския — Рембрандта.

Что тут началось: вихрь, смерч. Одним словом: любовь. Что было удивительно в любви Александра Ивановича — это ее внезапность. Сидит-сидит человек и вдруг — любит! Верочку каждый раз словно несло, и она, обмирая, глупела...

И еще. Я хочу, чтобы в моем доме было красиво. Чтобы каждая вазочка, каждая пепельница была поставлена с любовью, со вкусом. Нет вкуса? Развей! Я хочу, чтобы, когда я приведу гостя, моя жена приняла его радушно. Чтобы в доме было всегда чем угостить — ну там варенье, соленье, печенье, — в это я не вдаюсь. Я хочу, чтобы люди говорили: «Как хорошо у Ларичевых!» Вот чего я хочу. Это мое право.

Но учти: следов слез на твоем лице видеть я не согласен. Плачь где хочешь и сколько хочешь, но к моему приходу ты должна быть умыта, свежа, весела.

Придя домой, Вера сняла улыбку, как снимают нарядное, но неудобное платье, и облачилась в моральный халат.

Почему они, мужчины, так скупы на слова? И что они берегут, скряги? Дали бы мне волю, я бы рассказала ему, как я его люблю»…

"... Море пахло йодом, простором и, как это ни странно, — вечностью…"

Я лично любила много раз, но, кажется, ни разу - впервые...

Без чего-то обычно легче, чем с ним. Человек — путешественник, должен жить налегке.

Нет, она не баловала мальчишку — просто понимала, чем он живет…

Тянуло ее к какому-то не домашнему, внешнему делу, где гуляют сквозняки жизни.

Вообще на Машу она смотрела с доброжелательной завистью, вроде как на несбывшуюся себя.

Зато на другой день и всю жизнь было все: и обед, и скатерть, и цветы, и улыбка. И всегда, всю жизнь, люди говорили: «Как хорошо у Ларичевых!» А чем это достигалось? Любовью, конечно. Любовь вдохновляет на подвиги, это известно.

Какая огромная все же была их любовь! Сколько она ни проживет на свете, все будет помнить: было у нее такое счастье, было! Никто не отнимет того, что было. Была любовь. Была? Нет, не была, осталась. Несмотря ни на что. На болезнь, раздражение, ссоры. Вначале-то ссор не было. Были размолвки. И каждая чему-то учила…

– Сердцу не прикажешь.
«Как это не прикажешь? – думала Вера. – На то я и человек, чтобы сердцу приказывать».

Как выразительны губы в спешке тревожного поцелуя, готового в любую минуту прерваться шагами по лестнице...

Есть люди, как планеты, светящие отраженным светом. И есть люди, как звёзды, - у них собственный свет.