Лотерея

— Это несправедливо, это нечестно! — возопила миссис Хатчисон, но кольцо вокруг нее уже сомкнулось.

До того, как будет объявлено об открытии лотереи, требовалось составить списки глав родов, глав семей в каждом роду и членов каждой семьи.

Утро двадцать седьмого июня было ясным и солнечным. Оно обещало своим теплом и свежестью чудесный летний день. Жители поселка начали собираться на площади между зданиями почты и банка около 10 часов.

- Ну и что же ты думаешь про будущее нашего мира?

• Вряд ли его ждет большое будущее, - сказала она, - если судить по его настоящему.

— Я даже не надеялся дожить до того дня, когда смогу зайти в магазин и одним махом купить все книги, какие захочу.
— Это, должно быть, очень приятное чувство.

Ничто не приносит нам столько горестей и страданий, как наши собственные вредные склонности и дурные черты характера...

— У вас приятный трезвый голос, — сказал он и с опозданием понял, что это не самый подходящий комплимент для столь юной особы.
— Я как раз собиралась выпить чашечку кофе, — сказала она.

Дождь — это всего лишь одна из миллиона паршивых вещей в этом мире, вроде вставания по утрам и ухода на работу

Если бы все женщины знали заранее, какими окажутся их муженьки, свадьбы игрались бы далеко не так часто.

Никогда не знаешь наперед, что с тобою случится. Иной раз все вроде бы хуже некуда, прям ложись и помирай на месте, но ежели не помрешь, оно мало-помалу начнет выправляться. Хотя, конечно, выправляется-то не у всех.

Пора издать закон, запрещающий дожди.

— Вы наши новые соседи?
— Если только удастся вселиться, — сказала женщина, смеясь. — Переезд — это такая морока.

— А сколько тебе лет? — спросил человек.
Услышав этот вечный вопрос, малыш с минуту смотрел на пассажира с подозрением, а потом выпалил:
— Двадцать шесть. Восемьсот и сорок восемьдесят.
— Четыре, — подняла голову от книги его мать и ласково улыбнулась своему малышу.

Собака неотъемлема от дома, как печь, крыльцо или подписка на местную газету.

— По крайней мере, потом мы не сможем уверять, будто не ведали, что творим, — сказала она.

Может статься, на том уроке латыни мы окажемся последними в мире людьми, читавшими Цезаря.

У вас приятный трезвый голос

— Как ни крути, тебе тридцать четыре, — безжалостно сказала она своему отражению в зеркале. Правда, по документам только тридцать.

— Школ уже не будет, — сказала она бесцветным голосом. — И никто не будет учиться. Чтобы не повторить нынешних ошибок.

— В этом-то и беда, — сказала она серьезно. — Если бы во времена вашей молодости люди по-настоящему боялись за свое будущее, сейчас было бы не так паршиво.