Birdsong

Имена скороговоркой произносились в темноте и уносились в места, где раньше жили их обладатели, в города и деревни, куда вскоре полетят телеграммы, где будут опущены шторы, а из-за закрытых дверей станут доноситься по вечерам приглушенные стоны; в места, которые их породили и которые обратятся теперь в подобия женских монастырей, в подобия мертвых городов, лишенных жизни и назначения, без переклички отцов и их детей, без молодых людей на фабриках и в полях, без мужей для женщин, без гулких голосов в кабачках, без младенцев, которые могли бы родиться, вырасти и работать, писать картины, даже править страной, но так и остались, не зачатые, в разодранных телах своих отцов, лежавших сейчас по вонючим воронкам, которыми покрылись свекольные поля; ушедших из дома, чтобы обратиться из живых тел в имена на гранитных плитах, по равнодушным поверхностям которых будут с зеленым безразличием ползти мхи и лишайники.

Стивен молился о том, чтобы поскорее стемнело. С первой же минуты этого утра он перестал надеяться на то, что останется в живых. Пробегая сквозь прореху в проволоке, подставляя тело воображаемым пулям, он смирился с неминуемостью смерти. Но сейчас он мечтал, чтобы этот день, принесший с собой новую, несовместимую с жизнью реальность, наконец угас.
Если стемнеет, на землю вернется естественный порядок вещей, и, возможно, спустя многие годы, когда восстановится нормальное течение жизни, все случившееся нынче будет восприниматься как помрачение разума. Но пока что Стивену казалось, что происходит обратное: происходящее и есть новая реальность, мир, в котором они теперь обречены жить, а прежний, с его чередованием времен года, дней и ночей, ушел безвозвратно.

Джек старался не думать о тяжести нависавшей над ними земли. Не думать о пронзавших почву древесных корнях. Впрочем, до такой глубины они не доходили. Прокладывая туннели в Лондоне, он успокаивал нервы тем, что представлял себе, будто находится не под землей, а в купе ночного поезда: шторы на окне опущены, разглядеть в тесной конурке ничего нельзя, однако снаружи раскинулся под открытым небом широкий простор – поля и деревья, – по которому несется, посвистывая, поезд. Но когда твое «купе» имеет в ширину не больше трех футов, а в глаза и в рот тебе лезет земля, поддерживать иллюзию становится трудновато.

Боже, пожалуйста, останови это, думал Джек. Пожалуйста, не позволяй им бросать в этот смерч новых солдат.
Подошел и встал рядом с ними падре Хоррокс. Он перекрестился, постарался успокоить их возвышенными словами и молитвой.[...]
Хоррокс дрожал.
— Это же половина Англии. Что мы делаем? — пролепетал он.
А потом все трое примолкли. Траншея внизу снова извергла солдат, новая их волна покатила по усеянному воронками лунному ландшафту [...] Они прошли не больше десяти ярдов, и цепь их начала редеть. Сначала падали единичные бойцы, затем, когда они достигли стены заградительного огня, падавших стало больше, и тут их отыскали пулеметы, и солдаты начали валиться, как пшеничные колосья под ветром. Джек думал о мясе, о запахе мяса.
Хоррокс сорвал с груди серебряный крест и отшвырнул его. Впрочем, старый рефлекс возобладал, и он упал на колени, хотя молиться не стал. Он постоял так, упираясь ладонями в землю, потом опустил голову и закрыл ладонями лицо. Джек знал, что умерло в нем.

О том, что происходило в нескольких милях отсюда, никем не упоминалось вслух. Ни один из этих мужчин никогда не признал бы, что видел и совершал нечто такое, что лежит за пределами нормального человеческого поведения. Никто не поверил бы, думал Джек, что вон тому парню в сдвинутой на затылок пилотке, перебрасывающемуся под окном мясной лавки шуточками с друзьями, довелось наблюдать, как его товарищ умирал в снарядной воронке оттого, что в его легких пенился газ. Никто об этом не говорил, и Джек тоже присоединился к негласному заговору, который позволял солдатам делать вид, будто все идет как надо и естественный порядок вещей не нарушен. Они винили в своих бедах сержантов, сержанты винили офицеров, офицеры ругательски ругали штабных, а те валили все на генералов.

Стивен жалел верующих с их молитвами, которых привели сюда некие беды, но и немного завидовал им, обладающим верой. Ему представлялось непостижимым, как можно искать утешения в холодном, враждебном здании собора — на его взгляд, оно со свойственным Церкви размахом в первую очередь напоминало о смерти. Каменные плиты с высеченными на них надписями, пожалуй, сообщали некоторое достоинство банальности человеческих смертей, — но и только. Собор был обманным обещанием уберечь от безжалостного времени память о проблеске света между двумя вечностями тьмы, однако в склоненных головах молящихся Стивен различал лишь покорное смирение.