Семь смертных грехов

Уникальный автор! Удивительная книга...
Ведь разговаривать о ней можно (и нужно) лишь цитатами!
Поначалу удивилась, почему у этой книги так много рецензий и так мало цитат. И стало за нее обидно. Немного исправила эту досадную оплошность...
Предупреждаю сразу: вы не будете читать эту книгу, вы будете ее писать и жить в ней!

Кроме того, следует учесть, что вы подвергаете себя опасности, так как превращение читателя в героя книги дает писателю возможность причинить ему вред или даже убить, написав всего лишь пару строк.

Может быть, реакция у вас будет такая же как и у меня поначалу, мол, да причем тут этот рассказ? Здесь же должна идти речь о таком-то смертном грехе!
Но..

Писатель, который умнее своих историй, ошибся в выборе профессии

И ведь вроде все понятно, НО:

...читателя нельзя увидеть в бумажных зеркалах из книг...

Оценка: 4... Не потому, что не впечатлила, а потому что я ещё невежа читать такие хорошие книги)

Старик Павич - приглашенный игрок Долгой прогулки. А его "Семь смертных грехов" - пример типичной дэпэшной рецензии.

Прокрастинация. Это доступно только лодырям-книжникам. Ну то есть тем, кто умеет забить на важные дела, уйдя в книжный запой. Плюнуть на рабочие отчеты ради священного дедлайна в ночь на первое. Кому не лень читать о сладких грехах, но лень их совершать. Ну или писать о них, помня о сладости, потому что забыл, как она создается. Кому свербит текст, а не родное причинное место. Прогульщикам реальности. Долго... долго... прогульщикам реальности.

Зависть. Это начинается с бездонной ревности. Зависти к себе, к своим былым успехам. Однажды попробовав это, невозможно отказаться, мгновенное привыкание. Чем они лучше? Однажды написав блестящий текст, легко поверить, что любой написанный тобой текст гениален. Это всё еще ты. Эти буквы скомпоновала не обезьяна Льва Толстого или Шекспира (в зависимости от страны происхождения байки), а твои собственные лапки. Так что всё, что ты напишешь, будет одинаково блестяще. Правда, автор?!

Гордыня. Можно придумать оригинальную структуру. Например, семь смертных грехов. Форма еще не содержание. В каждой части можно аккуратно натянуть сову на глобус и выдать за картину Босха. (Вообще считать, что можно пересказать Босха словами - гордыня, соизмеримая с люциферовской.) В итоге в каждой части пиши об одном и том же с преобладанием блуда, ибо читателей испокон веков больше всего интересуют секс - смерть - котики. Выезжай на своем имени, нике (метод зачетки отличника), повторяя собственные образы, апеллируя к своим (да, быть может, когда-то гениальным) текстам. Оценивая в мечтах каждый текст высшими баллами и Нобелевской премией.

Жадность. Это то же самое, что прелюбодеяние и высокомерие, но и Павич существенно их не отличает. Его "грехи" одинаковы (на самом деле все грехи одинаковы). Беспорядочные стариковские эротические мотивы (в них есть недоведенность до финиша), всё те же сны, зеркала, эротика, странные книги, более живые, чем люди. Больше книг, больше героев, больше зеркал, снов, связей, букв... И это всё про нас: больше книг, больше страниц, больше слов в этой рецензии, которую можно уместить в один абзац. Ты мог бы остановиться, но ты хочешь писать, ты хочешь стать автором еще одного текста, издать еще одну книгу.

Блуд. Текст прочитан через насилие, обласкан неумелым читателем, раздет любительским анализом. Всё суета сует, а прелюбодеяние на самом деле та же гордыня и та же жадность. Не чужая ни Павичу, ни долгопрогульщику. Введение в текст любимого "я" - самоудовлетворение, неужели кого-то интересуют переживания автора от собственного текста. Попытки подлизаться и польстить читателю: ты, это ты сейчас читаешь эти записи, я приглашаю тебя в книгу, ты станешь моим героем, потому что ты потратился на мой текст. Диалогизирование автора с героями книг и читателями - групповое удовлетворение. Вот и мы обращаемся к судьям посредине нечитабельного простыни теста, зная, что только они вынуждены дочитать до конца (потому что вдруг где-то в глубине кто-то назвал судью дождевым червяком - ни в коем случае нельзя читать по диагонали!).

Самовлюбленность. Это уже было? Это всегда было и всегда будет. Самоцитирование. Повторение себя. Паразитирование на собственных текстах. Плюс взывание к текстам чужим. Ах, это называется постмодернизм! Отсылки, аллюзии, есть еще слово реминисценция (и семасиология, но если хвастаться редкими случайными терминами, можно получить антиплюшку). Всё уже было. И сны, которыми обмениваются, в которых гуляют герои. И зеркала, ловящие чужие отражения. Хазарский словарь когда-то ошеломил — это было новое: книга, в которой на каждом языке разная последовательность событий, потому что части надо располагать в алфавитном порядке. Книга-кроссворд и книга - комментарии к несуществующей книге - это было новое, это впечатляло. Хочется повторить. Но надо не повторять, а создавать новое. И автор бесконечно живет одним и тем же эротическим сном своей былой славы.

Суесловие. А, так мы говорим всё же о книге Павича? А как же! Мы об одном и том же - мутном тексте, порожденном мутной мотивацией и мутным языком. Сбиться с пути смысла, запутаться в двух прямых метафорах, заблудиться в туманном синтаксисе - и назвать это своеобразным стилем. Автор хочет повторить свою славу. Самовлюблённость, высокомерие, зависть и жадность правят словоблудием. Как и каждым из нас. Как и каждым из нас...
__________________________
Па-беларуску...

Тут...

На нейкім этапе ў Доўгую прагулку ўключыўся стары Павіч. А потым выдаў дэпэшную рэцэнзію як кнігу. Але ж у постамадэрнісцкім залюстроўі "Сем смяротных грахоў", наадварот, выглядаюць экстрактам доўгапрагулачнай рэцэнзіі.

Пракрастынацыя. Гэта даступна толькі гультаяватым. Ну, то-бок тым, хто ўмее забіваць на важныя справы дзеля таго, каб сысці ў кніжны запой. Забіваць на працоўныя справаздачы дзеля сакральнага дэдлайна ў ноч на першага. Хто гультаяваты настолькі, каб чытаць пра салодкія грахі замест таго, каб іх рабіць. Ну, або пісаць пра іх, успамінаючы слодыч, бо забыўся, як яна ствараецца. У каго свярбіць тэкст, а не роднае прычыннае месца. Прагульшчык рэальнасці. Доўга...доўга...прагульшчык рэальнасці.

Зайздрасць. Гэта адкрываецца разам з бяздоннем зайздрасці. Зайздрасць да сябе самога, свайго былога поспеху. Аднойчы пакаштаваўшы, з гэтага немагчыма выйсці. Чым яны лепшыя? Аднойчы напісаць геніяльны тэкст і паверыць, што любы твой тэкст геніяльны. Гэта ж усё яшчэ ты. Гэтыя літары скампанавала не мартышка Льва Талстога або Шэкспіра (у залежнасці ад краіны паходжання байкі), а ты ўласнымі лапкамі. Значыць, усё, што ты напішаш, будзе аднолькава геніяльна. Як гэта не значыць?!

Пыхлівасць. Можна прыдумаць арыгінальную структуру. Напрыклад, сем смяротных грахоў. Форма - яшчэ не змест. У кожнай частцы можна старанна нацягваць саву на глобус і выдаваць гэта за карціну Босха. (Увогуле меркаваць, што словамі можна пераказаць Босха - пыхлівасць сувымерная з Люцыферавай.) У выніку ў кожнай частцы пісаць прыблізна пра адно і тое з перавагай блуду, бо чытачоў спрадвеку найбольш цікавіць сэкс - смерць - коцікі. Выязджаць на створаным раней, на сваім ніку (прыёмчык залікоўкі выдатніка), паўтараючы ўласныя вобразы, апелюючы да ўласных жа (так, магчыма, некалі геніяльных) тэкстаў. Ацэньваць кожны свой допіс у мроях найвышэйшымі баламі і нобелаўскай прэміяй - мы ўсе, і гульцы, і суддзі, і тэксты, тут сабраліся выключна праз пыхлівасць.

Сквапнасць. Гэта тое самае, што пералюб і пыхлівасць, але вось і Павіч сэнсавай розніцы не робіць. Ягоныя "грахі" ўсе аднолькавыя (насамрэч усе грахі аднолькавыя). Усё тыя самыя беспарадкавыя эратычныя матывы старога (ёсць у іх нейкая недаведзенасць да фінішу), тыя самыя сны, люстэркі, эратызмы, дзіўныя кнігі, больш жывыя за людзей. Непераборлівасць, празмернасць, заглытванне тэкстаў... і гэта ўсё пра нас: больш, больш кніг, больш старонак, больш слоў у гэтай рэцэнзіі, якую можна было б змясціць у адным абзацы. Можна было б спыніцца, але хочацца пісаць, хочацца стаць аўтарам яшчэ аднаго тэксту, выдаць яшчэ адну кнігу. (Я яшчэ люблю вычварэнскі малакарыстаны дыягназ - "гортанобесие" - але гэта для гурманаў, а не сквапнікаў.)

Пералюб. Згвалчаны чужы тэкст, абласканы няўмелым чытачом, распрануты аматарскім аналізам. Усё марная марнасць, а пералюб насамрэч - тая самая пыхлівасць, тая самая сквапнасць. Не чужая ні Павічу, ні доўгапрагулачніку. Увядзенне ў тэкст сябе дарагога - самазадаволенне - меркаванне, што некаму цікавыя перажыванні аўтара ад уласнага тэксту. Спробы дацягнуцца і прылашчыць чытача: ты, менавіта ты чытаеш цяпер гэтыя літаркі, я запрашаю цябе ў кнігу, ты станеш маім героем, бо выдаткаваўся на мой тэкст. Аўтар дыялагізуе з героямі кніг і чытачом - групавое задаволенне аднаго. Так і мы апелюем да суддзяў у сярэдзіне нечытэльнай прасціны, ведаючы, што толькі яны адны змушаныя чытаць усё (бо раптам недзе ў глыбіні нехта назаве суддзю земляным чарвяком - ні ў якім выпадку не чытайце па дыяганалі).

Самазакаханасць. Самацытаванне. Самапаўтор. Паразітаванне на ўласных тэкстах. Плюс апеляванне да чужых тэкстаў. А, гэта ж называецца постмадэрнізм! Адсылкі і алюзіі, яшчэ ёсць слова рэмінісцэнцыя (і семасіялогія, але калі будзеце хваліцца рэдкімі выпадковымі слоўцамі, можаце атрымаць антыплюшку). Усё ўжо было. І сны, якімі абменьваюцца, у якіх шпацыруюць героі. І люстэркі, якія ловяць чужыя адбіткі. Хазарскі слоўнік некалі ашаламіў - гэта было новае, кніга, якая ў кожнай мове мела іншую паслядоўнасць падзей, бо часткі мусілі размяшчацца па алфавіце. Кніга-крыжаванка і збор каментароў да няіснай кнігі - гэта было новае, гэта ўражвала. Але для гэтага трэба стварыць новае. А ён бясконца пражывае адзін і той эратычны сон сваёй даўняй славы.

Словаблуддзе. А, дык мы пра кнігу Павіча? А як жа! Гэта ўсё пра адно - пра цьмяны тэкст, спароджаны цьмянай матывацыяй і цьмянай свядомасцю. Згубіцца з дарогі сэнсу, заблукаць у дзвюх прамых метафарах, напусціць туману праз заблытаны сінтаксіс. І назваць гэта адметным стылем. Аўтару хочацца паўтарыць сваю славу, словаблуддзем кіруюць самазакаханасць, пыхлівасць, зайздрасць, сквапнасць. Як і кожным з нас. Як і кожным з нас...

Якобы Босх

Франс де Вааль

Книга с привкусом одиночества, которое есть самый большой грех для такого социального вида как человек. И вот эти кружавчики Павича эмпатического действия на меня не произвели, они скорее отчуждают, чем привлекают. Его интертекстуальный онанизм, призванный доставить удовольствие в основном автору, представляющему себе восторженного читателя, эти тайнописи, нырки из реальности в разного рода эфемерность, тормошение читателя за пуговицу - все эти игры постмодерна своих, гурманов так сказать, может и впечатляют, но слабо привлекают непосвященных. Если Босх притягателен не только образами, загадками, но и чистотой цветов, их идеальным сочетанием, то книга Павича оказалась бесцветной. Она украла у меня читательский задор, жадно его сожрала, а взамен ещё и какашкой кинула - это не писатель виноват, что нам скучно и грустно, это читатель ленивый попался:

Милорад, просто ты не смешной, вот и не смеётся никто в твоих снах, где мозг взбалтывает и перемешивает образы реальности и фантазии. Читать и смеяться можно, конечно, и заставить, но внутри этих процессов будет пустота. Если бы Павич жил сегодня, он непременно стал бы паразитирующим на форме блогером, широко известным в узких кругах. Я бы на него обязательно не подписалась и закатывала глаза на восторги коллег, уверяющих, что надо прочитать, потому что мне-то как филологу точно должно понравиться!

Я тот человек, что закрыл для себя Павича.
Быть может, надо было читать этого кругопряда раньше, когда страдательно мечталось, мечтательно страдалось и нравился блаблабсурд. А сейчас что? Абсурд вокруг, он воплотился в действительности, а если кто и смеётся, то как раз во сне.
Очень зря Павич напрашивается на сравнение с Босхом, слишком неуниверсально, нет главного ядра , красочности и четкости линий. У Босха нереальность реальна, здесь же наоборот. Да и смешного у Босха всегда есть, не забавного, но сатирического, и этот смех всегда осмыслен, он призван заставить человека рефлексировать, сплотить общество вокруг неких моральных ориентиров, уберечь от бесславной гибели.
Семь смертных грехов мне посчастливилось увидеть воочию в Мадриде, рассматривать их можно довольно долго, поэтому приходится довольствоваться несколькими минутами, пока другие почитатели таланта великого и непостижимого не выпнут тебя гневно из кольца счастливцев, которые словно ослик на мукомольне курсируют вокруг расписной столешницы. Не знаю, был ли Павич так же везуч как я, но он оказался явно амбициознее, он решил зафигачить Босха буквами. Но "Босх изображает гордецов в виде лошадей" (нет), которые в общем-то родственники тем самым осликам, что в поте морды и длинных ушей крутят жернова. Но среди них нет Милорада, он, кажется, соблазнился более безумным и ярким шедевром мастера, ведь хранящийся в том же Прадо триптих захватывает зрителя и тянет его в многофигурную бесконечность. Если мы сравним Сад с Грехами, то увидим в колесе грехов вопиющее отсутствие безуминки, строгую простоту образов, соответствие воплощения конкретному заданию, странную невозможность параллельной трактовки. Недаром спорят эксперты, приложил ли мастер руку к грехам или это ученики под его руководством, а то и подражатель какой талантливый..
Словесные рисунки Павича походят по стилю на Семь смертных грехов - простотой сюжета и наивным символизмом, а вот влияние Сада проступает в той путанице, издёвке и подмигивании, которое Павич пытается выдать за глубину босхианской бездны. Но где же смысл? Я даже начала было подозревать автора в тонком намёке на бессмысленность подделки, которая вместо интеллектуального вызова стала лишь очередной религиозным реквизитом.. Но слишком тонко, не вяжется с уровнем самой книги. Она, книга, немного напомнила мне Киньяра, но если француз травит байки, созданные образами исторического нарратива, и на этом материале пытается осмысливать выбранный предмет, то серб рассказывает притчи, но не размышляет и философствует, а как бесёнок скачет, морочит, томит и измождает. Игра ради игры. Не спасают ни Босх ни Шагал, ни Пушкины с Тостыми. Знаете, бывает, открыл книгу, моргнул, а уже 200 страниц пролетело? Так вот тут каждая страница (звонок только для учителя!) стоила мне двух больших зевков, поэтому суд присяжных в составе меня единогласно признает его виновным в грехе уныния.
Закончить хотелось бы цитатой из другой книги Вааля, которая идеально определяет мое видение цели написания сей финтифлюшки:

Если за дверью ведущей в другую комнату может быть дверь в другой мир, то за каждой следующей страницей может быть дверь внутрь книги.
Сказать что книга мне понравилась - это не сказать ничего. Такого удовольствия именно от процесса чтения я не получал давно. Этот грандиозный труд преподнесет вам литературу с другой, раннее неизвестной стороны. Это книга как лабиринт из комнат - ты вроде заблудился, не всё понял,пошёл по другим комнатам, а всё равно нашёл много интересного. Вот сяду за чтение во второй раз, и уже знаю что найду нечто другое. Эту книгу просто нужно читать - она унесёт вас в другую, неожиданную систему координат, откуда вы не найдете выхода пока не перевернёте последнюю страницу. И это не шутка.

Взялся за книгу, ничего о ней не зная, в надежде побольше узнать об этих грехах и насколько же я нагрешил за свою долгую жизнь. Но оказалось, что семь смертных грехов только названы в начале каждой из семи новелл, составляющих, по замыслу писателя, «неделимый роман», представляющий из себя яркий пример модернизма XXI века, построенного на мистике, иллюзорности, иррациональности. Дочитал до конца, некоторые страницы даже с интересом. Но это не мое, может быть у этого автора более ранние произведения и представят для меня интерес, но не это. Придется про грехи читать что-то еще, пока не определился.

«Неделимый роман» только так и никак иначе Милорад Павич мог назвать сборник загадочных рассказов «Семь смертных грехов».

Рассказы с экзотическими названиями –

«Тунисская белая клетка в форме пагоды»,- в котором главные героини – две бессонницы - две сестры. Одна приходит, когда ты не можешь заснуть, а другая – когда ты просыпаешься среди ночи. Первая – мать лжи, вторая- мать правды. И неважно верите ли вы в то, что происходит в этой новелле, неважно никому. Потому что тебя там нет. И меня там нет. Нас просто загрузили. И все это компьютерная игра.

«Волшебный источник» - название достаточно избитое, но первая часть - ПАВАРОТТИ, - вдруг заставляет почувствовать изумительный невидимый, пронзительный бросок, скачок, прыжок, толчок – все, что угодно, все что толкается.
Итак, бельканто Паваротти невероятной легкости и чистоты, поднимающееся до высочайших тонов безо всякого насилия над голосом. Как это достигается? Он научился мыслить на двух музыкальных уровнях.
Хотите верьте, хотите нет.

А «Ловцы снов»?

А в «Доме, выкрашенном чаем».
Ты находишься здесь, с нами, вовсе не потому, что видишь это во сне, не мы вышли из книги и вошли в твой сон, а наоборот – ты оказался в книге. Потому мы и встретились. Пространство, в котором мы находимся, не сон, а книга. Это единственная ощутимая правда.
А, «Комната, в которой исчезают шаги»?
Бывает такой возраст, когда на ладони начинают расти усы.
И книги бывают откормленными, как и любые книги, которые никто не читает.
На одну из полок, прямо поверх книг, было приделано зеркало с дыркой в углу.

А не хотите, ли взглянуть на себя в « Зеркало с дыркой»?

Милорад Павич встречается с героями своих книг на равных условиях.

На самом деле человек вечный путник. Особенно во сне. Человек как улитка, он оставляет за собой невидимый и прозрачный след прошлого, а будущее тащит на своих плечах, словно домик.

Великолепные встречи и открытия. И главное - дочитывать истории до конца. А то однажды вы вдруг не встретите себя самого. Потому что вы заперты вовсе не в зеркале, вы вместе с зеркалом и его дыркой заперты в этой книге. Вот.
Шедевры магического реализма.

.

Флэшмоб - 2011!

Книга прочитана уже как два месяца, в отзыв все никак не пишется!))

Сложно мне писать о Павиче и его книгах! Очень! Но попробую!

"Семь смертных грехов" - это сборник, состоящий из семи рассказов, каждый из которых посвящен одному из семи грехов..
Павич не изменяет своему стилю и бесподобен! Он действительно не подражаем в своем стиле..
Его книги для меня как сон, как наваждение..И этот цикл рассказов опять же окунает в свой мир и переворачивает мое сознание и мировосприятие..Ох, непрост для меня Павич, еще как не прост.
У меня всегда остается ощущение непонимания, какой то недосягаемости после соприкосновения с его творчеством..Но при этом как же мне нравится жить в мире его магического реализма!

Книга однозначно понравилась! и очень!

Про что: что вижу, то пою тонкая игра глубокомысленного слога.

Назвать сборник можно было как угодно. "Десять заповедей", "Семь веселых гномов", "141 статья конституции РФ", как угодно. Это не важно на самом деле, условности. Связи между конкретным грехом и содержанием рассказа, в честь коего он назван, многие прочитавшие не увидели. Конечно, её там потому что нет. В китайском такая идиома (чэньюй) есть: "Лиса пользуется могуществом тигра". Это же прекрасно, когда во вступлении к каждому рассказу упомянуто, как Босх изображал тот или иной грех. (Там пишут в рецках, что неправильно указан, но вы не верьте.) Это не бессвязная абсурдная абракадабра, тут и про Босха есть! Ну грехи не подвезли, ну что делать... Наверное... автор забыл? Он сам признался в одном из рассказов, что память с возрастом стала сдавать (да-да, рассказы местами переходят в ЖЖешечку, ачётакова?), а писал он этот сборничек в возрасте >70 лет. Тут даже начало рассказа часто не связано с его концом, ну не иначе как забыл дедуля. "Окей, Гугл, как бороться с развивающейся предвзятостью к возрастным писателям?" К слову о концах. В рассказы, помимо бессвязности и абсурда очень тонкой мысли, к месту и не к месту понапихано пошлятины своеобразных фантазий, не очень приятных большинству окружающих. Очень автор любит "семя, груди, оплодотворение". (Вам может показаться, что они вас будут преследовать везде по тексту, но вы просто ханжа.)
Рендомная героиня:

Белое платье надела на намазанные сиреневой помадой титьки и улыбалась? Да ладно? А затягивать узлы на сосках безопасно, некроз, не?
Какой тонкий символизм, какая экспрессия! Главное, не думать, изюм в кренделе на волосах символизирует что?!
А к чему это было?
Ни к чему, просто издано в 2002 году, а Порнхаб только в 2007 году открылся. Мы сублимировали, как могли.
А вообще, это рассказы о любви:

Кто не понял тонкоту мысли, тот быдло.
А, нет, подождите, тут было раскрытие интриги, ошибочка.
Один из рассказов - само-фанфик на другие книги автора. Персонаж приходит на стрелку в какой-то дом, а там героини его романов начинают оплодотворять терроризировать грудями и семенем.
Хотя FanFiction.Net уже в 1998 году заработал, выход был...
Ну а пока автор боролся с проклятым наследием прошлого, причинно-следственными связями чтоб они не существовали в его рассказах, удачно, надо признать победу, нет ни одного связного рассказ, переведун на русский добавил интернационализма. Герои живут на вроде бы улице Светозара Родича, но едят паприкаш и рассказывают поговорки про Кавказ (а кто извиняться будет?):

Так можно было.
Но вообще рассказы полны незабываемых интриг. Например, в одном из них героиня рассказывает, как во сне нашла надгробие с бородатым мужиком.

Шарлотта Бронте Следили за её поползновениями, затаив дыхание. (Нашла она надгробие на кладбище, никто не ожидал, конечно, очень волнительно!) Да и сам ход с описанием снов героев на абазацы, которые нафиг не нужны в сюжете, это очень новая идея в художественной литературе, надо отметить.
Итого: пенсам старше 20 лет можно почитать положение о защите прав потребителя.

Игры со структурой, отсылками, читателем и выворачивание слов наизнанку, чтобы завязать их бантиком? Огромное количество аллюзий и каждый раз в начале главы разъяснения, где именно у Босха, Данте или Шагала искать первоисточник? Прекрасно, заверните мне семь новелл, пожалуйста, тут такое любят.

Можно долго рассуждать о месте произведения, о постмодернизме и переосмыслении, но мне крайне лень вспоминать пары по зарубежной литературе, поэтому говорить о сюжете я долго не собираюсь. Просто упомяну, что новелл семь, каждая раскрывает суть одного из семи смертных грехов (при этом не сильно углубляясь именно в их значения и их вариации), довольно интересно местами обыгрывая в сюжете. Ворох героев, постоянные упоминания, что "главные герои это читатели", слом четвертой стены, постоянные тыкания, должен ли читатель продолжать книгу, если сейчас среда, ночь или он недавно потерял на улице ключ, местами автор даже беззастенчиво вспоминает о других своих произведениях, аккуратно тыря оттуда идеи или прямо предлагая сравнить происходящее с "Последней любовью в Константинополе". Собственно, постмодернизм во всей красе. Ничего не понятно с первого раза, но очень интересно.

Или не особо интересно — сюжет тут местами очень формален и "рамка", объединяющая новеллы в единую массу, довольно хлипкая, так что какая-то часть постоянно убегает. В результате можно то тихонечко офигевать, что и зачем сейчас происходит (я все еще не понимаю логики произошедшего в первой новелле-"блуде"), то ворчать на автора, призывающего меня видеть определенные сны (то, что я растеряша, не дает права лезть в мою сновидческую жизнь) или идти в кафешку и с живыми людьми общаться (я тут, вообще-то, только книги люблю), то просто сидеть с лицом лица, забыв про логику и смысл. Остается всегда одно — Павич чертовски красиво пишет.

Ну, или просто я такая фанатка. Мне безумно нравится то, как Милорад Павич играет со словами. Как из хаоса получаются предложения, как абсурдные детали становятся характерными. Так что я многое готова простить, лишь бы читалось красиво и приятно.  Можно и потерпеть рассуждения о силе голоса, волшебных источниках и зеркалах. И даже попытаться что-то понять.

Рекомендовать такую литературу — занятие неблагодарное. Кто ищет, того она найдет, а для первого знакомства лучше ту же "Последнюю любовь в Константинополе" взять. Там хотя бы есть единый сюжет и герои и намного проще понять, насколько это ваш автор или нет.

Вот так вот прочитал целую книгу, а сказать о ней и нечего. Ну, что-то там читал. Даже в процессе не особо плевался. Даже нечто интересное может быть подчерпнул. А на выходе как-то очень пусто. Как в зеркале с дыркой. Зеркало все такое блестит, переливается, отражает яркие краски окружения и попадающие на него солнечные лучи, а внутри, как ни крути, дырка дыркой. Обидно, однако.

С Павичем я до этой книги не была знакома. И поначалу он мне очень намахнул стилем Горана Петровича. Я даже почти решила, что попутала фамилии и Петровича никакого не читала, а то был Павич. Однако довольно быстро стало понятно, что, не смотря на множество одинаковых букв в фамилиях, авторы все же разные. И не в пользу автора «Семи смертных грехов». Потому, что да, кружевная форма в наличии, а вот содержательности этому не хватает. А форма ради формы — сомнительное удовольствие.

Собственно, «Семь смертных грехов» — это скорее сборник рассказов, но тех, что обязательно читать как полноценную книгу. Ибо, на мой вкус, отдельно эти истории не особо имеют какой-либо притягательности или ценности. Видимо, кульминация и феерия понимания должна случиться на последней истории, но до нее еще надо добраться. А когда добираешься, уже не хочется никаких феерий, хочется просто закончить это читать и взять что-то менее эфемерное и возвышенное.

В каждом рассказе идет речь о якобы одном из грехов. И если кто-то (я) думал, что вы такие прочитаете рассказ и прямо сразу все поймете — нифига подобного. Где-то вполне считывается та или иная тематика, но в большинстве случаев вообще не понятно, где эти грехи спрятались и почему это именно в главе про чревоугодие, а не про зависть, например. К тому же, каждый рассказ начинает информация о том, в каком месте происходит его действие, а также идет краткая энциклопедическая справка о том, где этот грех находится у Данте, где у Босха, где у Шагала. Нет, возможно, конечно, это какая-то мега-гениальная концепция, которую не дано понять простым смертным, но к концу книги меня это тоже начало утомлять, какой там мизинец на какой Сатурн направленный. Что это дает тексту? Как по мне, ничего не дает. Опять форма ради формы? Как по мне, именно она.

Сюжетно не буду пересказывать пересказы. Все довольно странно, искусственные оплодотворения через пятые, кгхм, руки, секс в ритме стиха, Лена, к которой в книжку пришел настоящий читатель, и читатель (который реальный, который, например, я), становящийся типа действующим лицом этой истории, какие-то инструкции этим читателям (которые, например, я) чтобы найти свою любовь, все это приправленное совершенно в моей голове не протянувшейся историей со снами. Просто. Очень. Много. Всего. Интересно, чудесато, но, в целом, довольно бессмысленно. Ну правда, вот я пролистала заметки по рассказам, и понимаю, что где-то что-то цепануло только в самом первом, про прелюбодеяние, и то далеко не всем рассказом, а теми известными мне ситуациями, когда человек хорошо проводит время, а в это время случается что-то страшное. И этот человек может всю жизнь себя потом винить за то,что вот я пил-гулял-трахался, а если бы остался… И на этом все. Больше ничего не шевелится внутри меня. И слава б-гу, наверное.

Иногда реально можно переборщить. Даже самого вкусного и любимого мороженого невозможно съесть больше определенного количества. А если попытаться, тупо стошнит. Так и здесь: много кружев, много смыслов, много игр и заигрывания с читателями и героями, и за этим всем великолепием просто потерялось все. Больше ничего не видно. Возможно просто очень на любителя все это дело, возможно под какое-то иное настроение, даже не могу назвать это настроение каким-то конкретным словом, но другое. Возможно, нужно немножечко перестать искать во всем смысл и просто кайфануть от текста. Но у меня не получилось.