Una educacion

Она впервые не видела лиц и не слышала голосов жителей города. Они остались внизу. Далеко внизу. Карлики по сравнению с горой, листья на ветру.

Я думала о том, как повезло маме, что она вырвалась из мира, где белый и кремовый – это разные цвета и разница между ними может испортить чудесное утро, которое можно провести, блуждая по папиной свалке в сопровождении козла Люка.

Мне всегда было легче переносить жестокость, чем доброту. Похвала была для меня ядом, она душила меня. Я хотела, чтобы профессор накричал на меня. Желание это было таким сильным, что у меня кружилась голова. Мое уродство требовало выражения. И если голос профессора оставался спокоен, мне нужно было что-то сделать самой.

Это мы заплатили за все. Мама. Люк. Шон. Мы получали синяки и порезы, мы теряли сознание, наши ноги горели, наши головы были пробиты. Мы жили в состоянии тревоги, постоянного террора. Наш мозг захлестывал кортизол, потому что мы знали: такое может случиться в любую минуту. Отец всегда ставил веру превыше безопасности. Он считал правым только себя и верил только себе - после первой аварии, после второй, после моей травмы, после пожара, после падения Шона с палеты. Это мы платили за всё.

Милль писал о природе женщин. Он писал, что на протяжении веков женщин уговаривали, склоняли, принуждали и подталкивали к ряду искажений и теперь совершенно невозможно определить их природные склонности и устремления.

Нет, я не делала ничего плохого, я просто плохо и неправильно жила.

Когда ты ведёшь себя как ребёнок, я веду себя с тобой так же.

Но когда заиграла Мэри, полились совершенно другие звуки. Это была вода, это был воздух. Это был камень - и тут же ветер.

Если я буду работать на отца, просыпаться каждое утро, натягивать ботинки со стальными носами и брести на свалку, то последние 4 месяца можно будет вычеркнуть из жизни, словно я никуда и не уезжала.