Una educacion

Весь следующий месяц я жила жизнью сумасшедшей. Видя солнце, я подозревала, что идет дождь. Мне хотелось постоянно спрашивать у людей, видят ли они то, что вижу я. Эта книга синяя? Этот мужчина высокий?
Порой такой скептицизм принимал форму бескомпромиссной определенности: бывали дни, когда чем сильнее я сомневалась в собственном разуме, тем ожесточеннее отстаивала свои воспоминания, собственную «правду» как единственно возможную.
...
В такие моменты я судорожно искала любые доказательства собственного здравомыслия. Я жаждала этих доказательств как воздуха

Когда я прочитала письмо Одри, прошлое сдвинулось. Оно начиналось с моих воспоминаний о ней. Теперь они изменились. Когда я думала о нашем детстве, моментах нежности или веселья, маленьких девочках, Одри и Таре, воспоминания мгновенно менялись, покрывались пятнами гнили, чернели. Прошлое стало таким же отвратительным, как и настоящее.
Эта перемена затронула всех членов семьи. Мои воспоминания о них стали зловещими, обвиняющими. Девочка из этого прошлого перестала быть ребенком и стала кем-то другим, грозным и безжалостным, несущим в себе угрозу для всех.
Этот ребенок-монстр преследовал меня целый месяц, прежде чем я сумела избавиться от него. Я решила, что сошла с ума. Если я сошла с ума, то можно что-то сделать, чтобы вернуть жизни смысл. Если я здорова, ничего сделать нельзя. Логика была извращенной, но она несла облегчение. Я не плохая – я просто больна.
Я во всем начала полагаться на суждения других людей. Если Дрю о чем-то вспоминал не так, как я, я сразу же с ним соглашалась. Я начала полагаться на него во всем – теперь он рассказывал мне факты нашей жизни. Я находила странное удовольствие в собственных сомнениях: видели ли мы нашего друга на прошлой неделе или неделей раньше, находится ли наша любимая блинная рядом с библиотекой или музеем. Неуверенность в столь тривиальных фактах и способность признавать это позволяли мне сомневаться в том, что мои воспоминания были связаны с реальными событиями.

Я часто запиралась в этой ванной, когда Шон отпускал меня. Поворачивала зеркала, пока не видела три своих отражения, а потом смотрела на каждое, представляя, что Шон сказал, что заставил сказать меня. И все это начинало казаться правдой, а не тем, что я сказала, чтобы избавиться от боли. И вот я опять была здесь, с тем же самым зеркалом. То же лицо, отраженное в трех зеркалах.
Но не то же. Это лицо было старше, под ним я видела мягкий кашемировый свитер. Но доктор Керри был прав: не одежда делает это лицо, эту женщину другой. Это что-то в ее глазах – надежда, или вера, или убеждение. Эта женщина знает, что жизнь можно изменить. У меня не было слов, чтобы описать то, что я видела, но полагаю, это было нечто вроде настоящей веры.

Я рассказала, что была бедна и невежественна, и не испытала при этом ни малейшего стыда. И только тогда я поняла, откуда брался этот стыд. Дело было не в том, что я не училась в консерватории и отец мой не был дипломатом. И не в том, что отец был психически болен, а мама подчинялась ему. Мой стыд проистекал из-за того, что отец толкал меня к лязгающим лезвиям Ножниц, вместо того чтобы отталкивать меня от них. Мой стыд проистекал из тех моментов на полу, когда я знала, что мама в соседней комнате предпочитает не видеть и не слышать моих мучений – и не быть моей матерью.

Меня спрашивали о школе, о том, как школьные учителя подготовили меня к такому успеху. Я уворачивалась, парировала, даже врала, когда это было нужно. Ни одному репортеру я не сказала, что никогда не училась в школе.
Сама не знаю, почему я этого не сказала. Мне ненавистна была мысль о том, что меня будут хлопать по плечу и говорить, какая я молодец. Я не хотела стать персонажем очередного слезливого рассказа Горацио Элджера о воплощении американской мечты. Я хотела, чтобы моя жизнь обрела смысл, а подобная история дать его не могла.