Орфография. Опера в трех действиях

Прочтѣние этай книги можно спокойно отнѣсъти к малѣнькаму житейскаму подвигу - томикъ Быкова идѣален для быстрого заполнѣнiя пространства в книжнамъ шкапчике, и наверняка будетъ рѣкомендован для инквизiторских пытакъ в некотарых отделахъ правоохранитѣльныхъ органов. Чѣстно говоря, меня после прочтенiя этай книги и без физичѣскаго воздѣйствiя здорово ушатало.
Несомненно, культурный чѣловекъ, подобно мне, повидавъшiй на своем вѣку и Джойса, и Толстого, не должен даже задумываться о влиянии толщiны книгi на ее усвояимость, но, как известно, тѣм больше шкаф, тѣм громче падаетъ.
Однако жъ, Быковъ хорошо поработал, из ничего родив сюжетъ и массу пѣрсонажей, расписав жизни и судьбы людей; повод для этого нашелся, но достаточно спорный - упраздненiе орфографiи, хотя он не всѣгда вяжѣтся с разношѣрстнай концѣпцией сѣго романа. Разбiрая композiцию произведения и вчитываясь в смысл, потихонечку начiнаешь понiмать Лѣнiна ("Ваша интеллiгенция - дѣрьмо, батенька!").
Язык красiв, понятен, мысли витиѣватыя, доступныя, но все это сыпѣтся как из рога изобiлия и приѣдаѣтся уже к сотой странице, а вѣдь это еще даже не чѣтвертушка книги; объем дополняютъ различные споры пѣрсонажей третьей стѣпени важности, отчего сразу же вспомнiлось старое интервью Быкова, где у него журналiстъ (антихристъ газетный) прямо спросил, правдiва ли прiчастность писателя к графоманской срѣде, возможно для поддержания пѣрца беседе. Что точно ответил Быков тоже не помню, но налiчие слов ради слов и прѣдложений ради прѣдложений, без какой-то прямой необходiмости в концѣпцiи, немного заставляет подвiснуть на совершѣнно не нужных деталях, и даже прямота писатѣля, прѣдлагавшего вначале книги читать не все, а важными отрывками, положенiе не спасаетъ.
Смысл написанного романа не совсем понятен - ставшие маргiналами после отмены орфографiи всякие филололаги и профессура, Елагiнский дом, культура и рѣволюция, прости Хосподь маю душу грѣшнаю, - это все забавно, но в смысловом винѣгрете приходится вымучивать не только чтѣние, но и его понимание.
Слишком много смысла.
Слишком мало фантазiи.
И вообще, книга напiсана неканонiчно

Этого Быкова я читала по рекомендации - и лучше бы не делала, а дочитывала свой триллер про загадочное убийство какой-то невнятной девицы в красном шарфе, все бы целее была. Я как-то свыклась с мыслью, что Быков-поэт - да, а Быков-прозаик - не ко мне, не про меня и вообще уберите, кто читает эту невнятную прозу с заметными швами и прочим. "Орфография" - ужасно достойный роман. Он такой толстенький, такой уютный в худшем смысле этого слова: то есть ты зашел, сел, тебе чай налили радушные хозяева, вазочку с вареньем придвинули, а потом избили поленом и выбросили на мороз. И все это, знаете, не со зла - а ну просто время такое, дружочек, кишки на месте и на том спасибо сказать не забудь. Вообще ждать от книги о 1917-1918 гг. оптимизма и какого-то жизнеутверждающего пафоса - это только я могу. Видимо, как с "Хождения по мукам" у меня возникло мнение, что можно вывернуть - так никуда и не девается. Тут даже хуже, чем в "Циниках" - во-первых, ты уютно прикрываешься цинизмом главных героев как щитом: шарахнуть шарахнет, но не насмерть, а так, неприятный кровоподтек. Во-вторых, там эта гибельность, ну, о которой еще Пастернак здорово писал:

Решительно знаю, что все это к "Циникам" весьма условно применимо, но рецензии - штука такая: о чем хочешь - о том и пишешь. Но в целом, от книги Мариенгофа у меня именно такое ощущение: красивое и отважное самоубийство, как в какой-то из многочисленных книг об упадке Римской империи, когда у героев и выход-то один - вскрыть себе вены и умереть достойно. Афродита давно перестала интересоваться яблоками, что ты, Гомер, вот кровь - это куда послаще и поверней.
У Быкова же в "Орфографии" есть момент, когда читатель выдыхает и думает: "А вдруг - устроится". Времена были мифические, сказочные, сказки страшноватые, но не могли не подчиняться законам Проппа и отбиваться от Афанасьева, корпус текстов был могуч - да и по каким-то законам надо было существовать. Всем ясно, что избушка Бабы Яги - штука двойственная, но кто-то из нее выходил относительно целым и приходил куда следует. Только вот тут нельзя прийти куда следует - да и целым прийти никуда нельзя. Мертвецы тоже весьма успешно ковыляют и даже исполняют указания власти, а все живые то изгнаны, то убиты, то просто будут ждать своего часа; просто потому, что не осознать, как катится этот маховик и как хрустнут под ним все, кто не способен превратиться в таракана, вошь, мокрицу - ну или не хрустнут, уцелеют, чтобы потом сойти с ума и отчаяться и видеть в блеске красных звезд не сияние новой власти, а именно что вот все это кровавое, но не то, что бьется в жилах и поет, а что растеклось на снегу, на мосту и вызывает лишь отчаянное желание сжать голову и завыть. Все, кажется, перемололось: и любовь, и совесть, и прочие глупые слова, которые когда-то встречались не только в книжках, но и в разговорах, а теперь перестали.
Ну, впрочем, а чего вы хотели. Это не только же про 1917 год - просто там декорации узнаваемые. Это всегда - погреби эпоху да рук не замарай? Решительно невозможно.

Это грустная феерия и трагикомическая фантасмагория, смех сквозь кашель. У Кустурицы есть «Андеграунд», у Быкова – «Орфография»… И это не об орфографии, а о стране и людях. Магический реализм латиноамериканских писателей сломал мою способность прямого восприятия воспринимаемого, я уже не могу просто читать то, что написано, я вычитываю что-то другое. Фантастическое без фантастики, аллюзией на «Собачье сердце» Булгакова. Бестиарий героев, галерея типов, сонмы характерных персонажей – автор понапихал в книгу, не побоюсь этого пафосного сравнения, всю большую литературу какого-нибудь малого народа. Роман перенасыщен смыслами, охватить всё сразу мне не по силам, напишу о чём-нибудь.

У книги прекрасная аннотация, что крайне редко в наши суровые времена, дезориентирующая читателя. Орфография Дм. Быкова – не аллегория свода нравственных законов, а метафора человека. А Ѣ не пытается найти своё место в стремительно меняющемся мире, он просто свидетельствует свою иномірность этому міру и его несёт течением жизни, просто несёт, иногда он выбирает течения, наименее дискомфортные и всё. Ѣ не борется, не сопротивляется, он свидетельствует. Интересный персонаж, впечатляет география мытарств: Петроград-Гурзуф. О, в моей жизни тоже случился Крым и это было прекрасно, в романе Гурзуф – лёгкая, насколько это возможно в аду, абсурдная и непредсказуемая Страна Чудес, где Белый Кролик может захватить власть, Чёрная Королева оказаться за решёткой, а Чеширский Кот петь арии для революционных матросов: анархисты, «украинские сепаратисты», большевики, какие-то просто авантюристы – калейдоскоп сказочный сменяющих друг друга правителей, с готовыми программами, планами по захвату міра и эвакуационным выходом в случае мирового пожара.

Фантазма автора о Елагинской и Крестовской коммунах сюжетообразующа, поражает смелостью, честностью, добросовестностью изображения и абсолютной достоверностью. Крайне интригует угадывание в персонажах книги реальных носителей «серебряного века», Корабельников-Маяковский (ну, красивая же аллюзия!), Ахшарумова-Ахматова (?), Хламида-Горький, Грэм-Александр Грин (ещё один оригинальный полунамёк)… Но героев столько, что попытка всех сосчитать ни к чему не привела. Кого ещё описывал автор? Софья Парнок там была? Черубина-де-Габриак, Владимир Нарбут, Велимир Хлебников (Мельников?), Максимилиан Волошин? Точность упоминания. Именно точность. Каждый автор стоит перед выбором – кого из огромного списка значимых имён вспомнить. И выбор Быкова безупречен – Розанов и Гаршин. А если Гаршин, то именно «Attalea princeps». Интересен пассаж Быкова о том, что если бы Лев Толстой дожил до революции, то он бы её просто не заметил. Это красиво и очень похоже на Толстого. И да, ходуны-толстовцы и легенда о мнимой смерти Толстого - за это многое можно простить...

В книге многое поражает, удивляет в хорошем смысле. Метафора «тёмных» - пугающая, поражающая точностью и инфернальностью. Это удачная находка автора, параллелится с «Отягощёнными злом» братьев Стругацким, только с ещё большей безысходностью. Два противоборствующих лагеря интеллигентов-гуманитариев – это сильно. Не враждующие армии, учёные-филологи, весь абсурд ужаса настоящего в бессмысленном и беспощадном противостоянии филологов, журналистов и писателей, с сопутствующими перебежчиками туда-сюда, предательствами, невозможностью компромисса. И бойня учёных на свадьбе (опять Кустурица!) – бессмысленная мясорубка жизни. Книга заставляет думать, мучаясь, стараться понять.

Мне не всё понравилось в книге. За нейтральной авторской подачей текста стоит авторская позиция, которую я не разделяю, но это не раздражает. Раздражают «пророчества» персонажей – исторически сбывшиеся и несбывшиеся. Автор пишет из современности, он уже знает и пророчества его героев выглядят несколько неоткровенно. В антинигилистическом романе или в антиутопии, например, все попадания – прозрения, в данном случае – просто знание автором истории. Нечестно, просто не надо было пророчеств. Ну, по гамбургскому счёту, книга должна бы быть написана в старой орфографии. Именно орфография в книге осталась недокрученной, столько всего можно было понапридумывать, дух захватывает… Это было прекрасно. Удивляющая книга.

Роман-аллюзия, роман-«историческая фантазия», роман с двойным дном и кучей интригующих отсылок.Читала с большим интересом, наслаждаясь языком и занимательно выстроенным сюжетом, ведь так интересно  угадать, кто скрывается за тем или иным персонажем, на какое произведение намекает автор, и самое главное, зачем он проводит параллель с тем или иным романом. 

Про игру с персонажами  Быков говорит следующее:
"Читая подшивки «Речи», я нашел себе и протагониста — петербургского прозаика-фантаста и весьма прозорливого публициста Виктора Ирецкого, умершего в эмиграции (часть его архива с двумя неопубликованными фантастическими романами лежит в Москве, я подумываю, как бы их издать, и со временем попытаюсь это сделать). Из Ирецкого был сделан Ять... Прочие персонажи расшифровываются легко: тех, кто пользовался псевдонимом, я этим псевдонимом и обозначал (так Горький превратился в Хламиду), а остальные зашифрованы более чем прозрачно: Чарнолуский, Мигулев, Несеин (простая перестановка слогов), Корабельников, Мельников (метонимия), Грэм (Грин — вместе получается английский писатель), Барцев (некое сходство с Бахтеревым), Фельдман (Горнфельд — хотя отчасти и Гершензон). Борисов внешне и интонационно напоминает другого моего учителя, Николая Богомолова, а эсер Свинецкий списан с моего друга и коллеги Владимира Воронова (хотя, когда в нем видят Савинкова, я не возражаю)."

Вот некоторые возможные соответствия:

Казарин – Ходасевич, Корабельников - Маяковский, Хламида – Горький, Хмелев – Шмелев И.С., Чарнолуский – Луначарский, Льговский – Шкловский, Мельников - Хлебников, Несеин - Есенин, Свинецкий – Савинков, Фельдман – Гершензон, Альтергейм – Вагинов, Бронштейн – Троцкий, Бугаев – Андрей Белый, Апфельбаум –Зиновьев,  Борисов – Всеволов Иванов, Конкин - Клюев, Ловецкий – Аверченко, Ашхарумова – Нина Берберова, Борисоглебский – Циолковский, Вогау – Пильняк, Барцев – Бурлюк, Грэм – Александр Грин, Долгушов – Ушаков Д.Н., Корнейчук – Чуковский, Лосев – философ Лосев, Лотейкин – Игорь Северянин,

Необходимость отыскивать прототипов книжных героев  напомнила мне "Таинственную страсть" Аксёнова,  да и пребывание главного героя, журналиста Ятя  в Крыму, навеяло  настроение "Острова Крым" того же Аксёнова.  А ещё в книге есть перекличка с романами «Жизнь Клима Самгина» Горького, «Сумасшедший корабль» Форш, «Скандалист» Каверина, язвительный пересказ «Доктор Живаго» Пастернака, пародия на «Хождение по мукам» Толстого и многими другими.  Такие аллюзии ещё больше притягивают читателя.

Перед нами предстаёт  фантасмагорийная, постреволюционная Россия 1918 года, а каждый из героев представляет собой определенный тип поведения в суровых условиях. В холодном и голодном Петрограде принят декрет об отмене орфографии, об упразднении лишних букв и знаков, чтобы простому люду не нужно было заморачиваться при изложении мыслей. Зачем  эти условности : "грамотность – это свидетельство покорности." Но в результате множество ученых мужей, профессоров, писателей и филологов, обречено на прозябание и голод. Журналист Ять в силу сложившихся обстоятельств способствует созданию коммуны для ненужных новому миру интеллигентов. Их свозят на Елагинский остров в бывший царский дворец, выдают печки и  съестные припасы. Забрезжела надежда на будущее.

Но мир и благодушие среди интеллигентов длились не долго, непримиримость  ретроградов и желание новой жизни  принявшей революцию молодёжи столкнулись в жёстком противостоянии. Извечный вопрос о роли интеллигента в жизни страны подсвечен ярко, в гротескном ключе.

В результате столкновения двух точек зрения, непримиримых, но всё-таки образованных и культурных  людей, утверждается  третья сила, сила тёмных орков-бомжей, которые «завелись в городе, как черви в трупе».  Филологи, как и ненужная орфография, повержены, выброшены на обочину жизни, обобраны и забыты.

С первой и третью частью романа контрастирует вторая, где  описываются  похождения Ятя в  Крыму. Настоящая  "Свадьба в Малиновке"! Здесь события спрессованы до крайности,  с чехардой разномастной власти и карнавалом неправдоподобных происшествий,  с отсидкой в тюрьме, встречей с грузином-диктатором и тщетными  попытками  Ятя отвоевать возлюбленную Таню.

Всё споры, перипетии, чаяния и надежды героев изображены ярким и острым языком.  Анекдотичность  ситуаций подчеркивает абсурдность происходящего, зыбкость принятых решений и неизбежность краха иллюзий. Но такова судьба интеллигента в России - вечно наступать на одни и те же грабли. 

Книга читается легко и с интересом. Её можно разобрать на цитаты и с удовольствием перечитывать несколько раз.

Приятного чтения!

"Орфографию" Быкова любят все. Даже те, кто Быкова недолюбливает. а орфографии вовсе терпеть не может. Да и как не полюбить, когда эта книга-шарада вобрала в себя весь Серебряный век, персонажи которого зашифрованы по типу катаевского "Алмазного венца":: любителям интеллектуальной игры удовольствие разгадывать ассоциативную тайнопись; поклонникам российской изящной словесности начала века - радость встречи с любимыми персонажами. Как не полюбить. когда сквозная для русской литературы тема лишнего человека, воплотилась здесь с жестоким изяществом в реальное упразднении буквы, которая из детского прозвища героя перетекла в его литературный псевдоним.

Как не полюбить, когда это "Щелкунчик", самая прекрасная и самая рождественская из сказок. Пусть разбитый, оплеванный и растоптанный мережковским Царством зверя, пусть безнадежно проигрывающий Мышиному королю, который здесь заматерел и дорос до крысиного, пусть Таню, здешнее воплощение Клары, увозит в Леденцовую страну (страну горьких леденцов) гусарский полковник, а сам герой вынужден отправиться в изгнание в Земли Белых медведей. Но чародей Дроссельмайер (Клингенмайер - Мастер Клинка в версии "Орфографии") всё здесь. И ненадолго соединенная ольмекская флейта издаст свой чистый низкий звук, как смутное обещание, что когда-нибудь найдется тот, кто сыграет на ней и уведет из Города всех крыс.

Это был верхний этаж, но у хорошей книги, а "Орфография" очень хороша, много уровней интерпретации. Для кого-то будет важно догадаться, что Чарнолусский - это Луначарский, Корабельников - Маяковский, а Грэм - Грин (ну право же, мило?). Другому интереснее погрузиться в атмосферу первых послереволюционных месяцев: голодно, холодно и никакой определенности в смысле будущего, но так интересно и воздух искрит атмосферным электричеством. Третий скажет, что французы, вон, ничего не дают менять в своей давно оторванной от жизни переусложненной орфографии и тем правы, а англичане, со своим несоответствием "пишется-слышится" вовсе возвели спеллинг в ранг отдельной отрасли мастерства и проводят по нему соревнования: а немцы мудрят что-то со своим эсцетом (ß) - и вот вам результат, поток беженцев затапливает их с головой. Зачем, ну зачем в русском алфавите упраздняли еры и яти? Забыли, что ли, что в начале было слово? Может быть Бог и отвернулся от этой страны потому, что в новом написании не узнает очертаний ни одного из прежних слов!

Кто-то больше запомнит как липкий ужас скручивает при появлении шафрановолицых темных, которые что-то такое делают с детьми, отчего дети перестают быть собой, становясь маленькими непостижимо жестокими звериками. Кого-то с неотвратимостью категорического императива притянет магнетизм "Живаго", над которым автор, по всегдашней нелюбви к роману, станет насмехаться, но это уже проросло в него, против воли сделало своей частью, как всякая гениальная книга делает всякого талантливого чуткого человека, имевшего неосторожность подойти слишком близко. В здешних палестинах это история безнадежной любви и вечных невстреч Ятя и Тани, которая в финале гротескно отразится в драме Ашхарумовой-Барцева. Первый круг дантова ада, где влюбленные, уносимые вихрем, тянутся друг к другу, да так и не могут сомкнуть рук. А кому-то будет до слез смешна сцена в синематографе, куда Борисоглебского отрядят читать пролетариям лекцию, а Льговский, спасая от класса-гегемона их обоих, вынужден будет изображать человека-оркестр и пляски народностей.

А я больше всего благодарна роману и Дмитрию Львовичу за Грина. Он был одной из моих священных ран с тех пор, как в девицах прочла фрагмент воспоминаний о работе на якутских алмазных приисках. Тогда пропасть между блистающим миром гриновских книг и черным безнадежным убожеством реальной жизни, сильно оцарапала душу. Такое, корочкой возьмется и вроде не трогаешь. кажется подживает, а заденешь неосторожно - кровит. Здесь он другой, свет предназначения и пути льется на него и нипочем не даст оступиться. И на нем, на самом зыбком, романтичном, неприспособленном, как на алмазном стержне, держится мир. Вращаясь в правильном, что бы ни казалось досужему наблюдателю, направлении. И за то земной поклон автору. Аудиовариант отменно начитан Юрием Заборовским, чистая интонация и превосходный темп.

Какое отталкивающее название у книги! Кому захочется лишний раз листать свод правил русского языка? Всегда это представлялось мне наискучнейшим занятием, а потому отметалось. Но "Орфография" Быкова не дала заскучать ни на минуту.

Уж позвольте мне пару собачьих восторгов. Книга превосходнейшая! В ней идет речь об интереснейшей и запутайнейшей эпохе мировой истории - революции 1917 года и последующих за ней событиях. Весь этот нагроможденный исторический пласт объять невозможно, а потому Быков ограничивается рассмотрением жизни Петроградской интеллигенции вскоре после октябрьского (очередного) переворота. Как исторически достоверный роман воспринимать нельзя, в немалой степени в нем присутствует авторская фантазия. Но главное передано несомненно точно - это дух и атмосфера того времени.

Поразительна погруженность в ту историческую эпоху, которую обнаруживает автор. Читателю он может поведать и о быте творческой интеллигенции, оставшейся без работы, и о мыслях, витавших в ее головах, о том, что писали газеты, какие велись споры, чего ждали, на что надеялись, что ели, пили, как спасались от холода, какие сленговые словечки употребляли, за чем коротали голодные вечера. Вы узнаете все или почти все. Но вот имя главного героя мы не знаем. Известен лишь его псевдоним, под которым печатаются его статьи в газетах - Ять.

Ять - это та самая буква из старого алфавита, ненавистная гимназистам, постоянно путавшимся в каком слове ее ставить, а в каком - нет; ять - это та самая буква, которая была упразднена после большевистской реформы русского языка в 1918 г.; и Ять - это журналист, писатель, 35 лет, к которому крепко прицепилось это прозвище. Наш герой, как и большинство его коллег по литературному цеху старой закалки, не принял Октябрьскую революцию. Ему чужда новая власть, которая так лихо и круто решает все проблемы, не брезгующая никакими методами их решения. Его страшит власть, которая не обещает ему и людям его круга ни свободы творчества, ни личной безопасности. Да и самой новой власти, власти пролетариата чужды интеллигентские разглагольствования, витиеватые речи и бесполезные споры, если они не отвечают интересам пролетариата. Все должно быть проще, понятней и служить на благо трудовому элементу. А от ненужных людей нужно избавляться. Правда это все еще впереди, а пока на дворе только 18-ый год, еще есть место для дискуссии, для надежд и для раскола в творческой среде.

Не все осуждают большевиков - некоторые предполагают возможность сотрудничества с ними. Как правило, это молодежь, проповедующая новое слово в искусстве - футуризм. Они - люди будущего, строители новой жизни, воспитатели нового человека (Ба! Да тут и Маяковский есть!). Со своими стихами и лекциями они идут в народ: на площади, заводы, в синематограф. И хотя нет никакой отдачи от внимающих стихам пролетариев, и вряд ли эти стихи могут быть понятными, футуристы не сдаются. Ведь они молоды, полны надежд и сил.
Но им противостоит старая профессура, гвардия ретроградов, не желающая сделать даже попытки, чтобы наладить диалог с властью. Они априори против нее. Они надеются, что большевики ненадолго и считают ниже своего достоинства обращать внимание на этих "мерзавцев".

А наш герой меж двух огней, - не может окончательно принять ни одну из этих сторон, потому как они обе слишком радикальные для него. В его представлении мир сложнее, многоцветней и все не так просто с большевиками: много среди них мерзавцев, но есть и хорошие люди. Он мечется между «стариками» и «молодыми», уговаривая их, вразумляя, переживая за судьбу каждого, удерживая от необдуманных поступков. Но тщетны попытки примирения враждующих творческих кланов, любой спор заканчивается эмоциональной перебранкой и еще бо’льшим усугублением раскола. И потому герой чувствует себя лишним и уже перестает ощущать Россию своей родиной, все меньше ее понимая. После "упразднения" его из алфавита он оказывается никому не нужным. Он - архаический осколок прошлого.

Особенно комична и в то же время трагична крымская история Ятя, в которой говорится о его приключениях в Гурзуфе и Ялте. Здесь и любовь, и ураганная смена политических режимов (в день по одному), и национальные противостояния, и рассказ о древней культуре альмеков (выдуманных?). А особенно среди этого мне понравилась пародия на Сталина. После нее начинаешь понимать, как этот человек смог добиться такой власти.

Если подытожить, книга потрясающая. Прекрасный язык, живые персонажи, интересная эпоха, умные мысли по ходу всего повествования. Чего еще можно пожелать?

Вторая моя попытка подступиться к творениям Дмитрия Быкова оказалась более успешной. Год назад я не смог осилить биографию Пастернака, с трудом продираясь через многословие автора, а вот «Орфографию» прочитал запоем и с удовольствием.
Считаю, что этот «роман-опера» вполне достоин занять заметное место в ряду произведений, посвящённых судьбам российской интеллигенции во времена общественных потрясений. Фантасмагоричностью сюжета Быкову неплохо удалось выразить дух времени, – действие большей части романа происходит в 1918 году. Главный герой, журналист Ять – «вечный чужак, полуеврей, всех станов не боец», – привлекателен в своих метаниях и самокопании. Портреты реальных исторических персонажей как бы отражаются в несколько кривом зеркале и замаскированы ярлычками, которые призваны сделать игру автора с читателями более увлекательной.
И стоит сказать о двух небольших минусах книги. Во-первых, всё то же многословие – Быков как будто упивается собственным текстом и никак не может отказать себе в удовольствии «растекаться мыслию по древу». А во-вторых – в послесловии автор одним коротким абзацем суммирует основную мысль всей книги. Зачем? Мне кажется, это произошло от первого недостатка: очень хотелось пристроить куда-то красивую формулировку…

Сложно.
Во-первых, надо признать, что я пристрастен. Я знаю Быкова как поэта и очень люблю; я знаю Быкова как публициста и очень уважаю. Без этого фона моё отношение к Быкову-прозаику было бы куда более критичным — но очень уж хотелось полюбить эту книгу.
Во-вторых, "Орфография" выпала у меня как раз на период затяжного книжного затишья, когда я почти не читаю, и каждая страница — труд (случается такое примерно раз в год).
Эта книга, конечно, труд двойной: не просто насыщенная, но пресыщенная людьми, событиями и авторской идеей.

О чём здесь вообще? Если цитировать Завозову: "Удивительно современная книга о том, как в России посреди разрухи и революции можно все равно хорошенечко посраться о литературоведении". Ну, в общем, да. Об этом. И не только.
В "Орфографии" несколько пластов действия, и вот этот — революционный — хорош, конечно, особенно (и, на мой взгляд, единственный — по-настоящему хорош). Сумятица и неразбериха, трагедия, перелицованная в комедию, декреты об отмене зимы и медленно и грозно поднимающийся придонный элемент, и вместе с тем — пугающее чувство современности.
"Интеллигентный" пласт, собственно споры об отмене орфографии и о долге интеллигенции в эпоху перемен — тоже прекрасен и весел, как шутки висельника. Переполнен, пожалуй, именами, не все из которых успевают запомниться, мелькнув один-другой раз, что делает его немного тяжеловесным — но всё-таки именно в этих спорах и трагикомичных перепалках и есть основная нить, основной вопрос книги.
Что предпочесть — сотрудничество с людоедской властью в бессильных попытках очеловечить её или упрямое противостояние, ещё больше ожесточающее стоящих по обе стороны баррикады?
Что делать порядочному человеку в такое время и можно ли остаться порядочным, бездействуя?
К этим же двум пластам относится и пугающий мотив перерождающихся детей, и трогательная идея домов, способных — возможно? когда-то? — перевоспитать людей.
Третьим пластом идёт наслоение личных взаимоотношений, и он — самый неудачный. Как Ять, гипертрофированно лишний человек, не приживающийся нигде, не имеет ясных черт характера, так и любовные линии в книге лишены какого-то чёткого контура, посыла и красоты. Очередная идеализация классического образа хорошенькой девушки, ничем больше, кроме внешности и умением подать себя, не обладающей — и от этого обидно. Из книги в книгу не могу понять, почему какой-нибудь на трёх страницах мелькнувший персонаж массовки всегда будет ярче и плотнее написан, чем любовный интерес главного героя, о которой мы что в начале, что в конце книги только и будем знать, что она красива, очень красива, прямо очень красива и красива необыкновенно (а ещё совершенна). Спасибо, очень интересно, сопереживать таким отношениям я не могу. Надеюсь только, что эта невыносимая плоскость обусловлена жанром.

И вот о жанре.
Быков сам определил его как роман-оперу, щедро снабдив дивертисментами, вставными номерами и театральными приёмами, что особенно хорошо видно в крымской части, нарочито яркой и гротескной. Опереточные злодеи, одинаковые пёстрые красотки, боги из машины — и среди всего этого великолепия "ходит дурачок по лесу". Ять, хочется верить, не резонёр — но полнокровным участником событий его тоже невозможно назвать: он так, больше способ перемещаться по сюжету, чем персонаж.
Временами всё же кажется, что Быков слишком увлёкся оперой, слишком много всего попытался вложить сразу — и в то же время сам забеспокоился, что читатель не разберётся в этом вареве, и от этого главный, на мой взгляд, недостаток книги: стремление чрезмерно всё объяснить. Иной раз напряжение нагнетается так долго и многословно, что успеваешь понять и угадать развязку сюжетного хода, иной раз — утомляешься перебрасываемой туда и обратно идеей.

Главное же достоинство "Орфографии" для меня в том, что она прямо сейчас — чудовищно современная, хотя и наполненная старательно воссозданными лицами и реалиями. Все эти вопросы люди задают себе и сейчас, и вот это уже открывает простор для куда более печальных размышлений.

Для меня Дмитрий Львович хороший большой писатель и неплохой критик, отличный литературовед – наш пострел везде поспел! Неудивительно, что мама Быкова учитель русского языка и литературы, по-другому просто не может быть – яблоко от яблони…
Роман «Орфография» очарователен во всех смыслах. Почему? Не смогу объяснить, но я не могла оторваться, настолько это было «вкусно» и самобытно. Быков может не нравиться, но что он талантливый автор отрицать нельзя. Прежде всего, Дмитрий Львович пишет качественные тексты, старается соблюдать академические нормы писательского ремесла. Это уже радует. Даже отсебятина получается у него грамотной и убедительной.
В романе нашлось место и комичным и трагическим эпизодам, очень живо переданы характеры персонажей.
Несмотря на занимательность повествования, это точно не развлекательный (в плане приключений) роман, приступая к его чтению, лучше настроиться на серьёзные мысли.
В героях прослеживаются черты известных исторических персонажей. Кого-то узнаёшь сразу, а кого-то только после чтения специальных разъясняющих статей.
Роман Орфография – интересный читательский опыт, за что благодарность создателю!

Гигантский труд умнейшего человека. Поставила 4 звезды только из-за некоторых утомляющих диалогов между второстепенными героями. Хотя об этом автор предупреждает еще в самом начале книги: мол, произведение это таково, что можно пропускать вставные номера и дивертисменты.
Потрясающий Петербург. Моя любимая Петроградская сторона. Хочется составить некий топографический словарик к этому роману и пойти искать все эти дома, дворики и улицы.
Настоящий герой Ять. Такой, какие мне всегда нравятся - неоднозначный, запутаный и запутавшийся, выпавший из жизни, из контекста своего времени, немного таинственный, спокойный, рассудительный и при этом спонтанный и в чем-то непредсказуемый. Очень умный и кругом мне лично симпатичный.
Незабываемая любовь Ятя и Тани. Хочется сказать - такой любви не бывает. Но примеряешь ее на себя, вглядываешься в нее и понимаешь - бывает, еще как бывает. И как великолепна (прямо по Павичу) вставная история, эдак набросанная штришками и припорошенная магией, еще двух влюбленных: красавицы Ашхарумовой и толстяка Паши-поэта.
Ради мастерски выписанного финала, а вслед за ним послесловием автора, уже стоит браться за книгу. Когда я читала последние главки романа, мне представлялась картина, что сидит летний Дмитрий Быков где-то в Крыму на маленькой даче, за столом, перед открытым окном. В руках у него 500 страниц машинописного текста, странички неровные, одна из-под другой выглядывают, шерстятся, ерошатся. И вот он начинает их равнять, стучать об стол пачкой со всех четырех сторон, аккуратно укладывая, утрамбовывая, уговаривая страничку к страничке в ровную-ровную стопочку. Вот так и с финалом - уложил, успокоил, сравнял. точка. точка. точка.
Как-то с детства я люблю книги про Революцию. При чем меня всегда интересовали взгляды с обеих сторон. И почему-то я всегда принимаю любые точки зрения - для меня и белые, и красные хороши. (ну или книги мне такие попадались). Особенно меня (как-то необъяснимо) привлекает атмосфера революционных городов, одновременно разрушающихся и обновляющихся. таков Петроград и у Быкова. Еще и замистифицированный вдобавок тайнами, догадками. Когда во втором действии главный герой отправляется в Крым, я даже испугалась - как? больше не будет Петербурга? Но добрый автор не оставил меня, и пока Ять был в Гурзуфе, в Петербурге бурно жили две писательские комунны на Крестовском и Елагином островах - великолепные, разнообразные дядьки. Еще один реверанс автору - у него удалось выписать их очень ловко, так, что я не запуталась и с удовольствием наблюдала за жизнью каждого. (ведь бывает же так, что напридумает писатель массу вот таких второстепенных героев и свалит их всех в одну кучу, что и не различишь - где Иванов, а где Смирнов). Вот кстати к этим героям-филологам и прочим пишущим и умствующим героям я бы с удовольствием почитала бы пространный комментарий - кто, где и как. Прототипов мне подавайте! В послесловии Быков лишь приоткроет завесу. Вот, мол, Ять - это Виктор Ирецкий, а Арбузьев - это Губер, а Корнейчука и прочих вы должны бы и сами узнать, ну а "тот, кого нельзя называть" - это несомненно Александр Блок. И все же, и все же хочется еще раз глубоко-глубоко окунуться в эту писательскую атмосферу революционного Петербурга, но только уже с документальной стороны, так как фантастической я уже вдоволь насладилась благодаря "Орфографии" Дмитрия Быкова.

и вот постфактум вспомнилось из Тотального диктанта Дмитрия Быкова:
"У нас сегодня почти нет шансов быстро понять, кто перед нами: способы маскировки хитры и многочисленны. Можно сымитировать ум, коммуникабельность, даже, пожалуй, интеллигентность. Невозможно сыграть только грамотность – утонченную форму вежливости, последний опознавательный знак смиренных и памятливых людей, чтущих законы языка как высшую форму законов природы".