Сто лет одиночества

Иногда при виде легкого акварельного наброска Венеции ностальгия обращала в тонкое цветочное благоухание тошнотворный запах тины и моллюсков, гниющих в каналах.

Умереть совсем не так легко, как думают.

Она почувствовала себя такой старой, такой старой, такой немощной и в такой дали от лучших часов своей жизни, что затасковала даже по тем часам, которые считала самыми худшими...

«Какая несуразица: защитники веры Христовой разрушают церковь, а еретики берутся ее отстроить».

Кровать перестала быть местом любовных баталий и превратилась в прибежище для доверительных бесед.

Стояла короткая июньская ночь, прохладная и лунная, они не спали и до рассвета били смертным боем деревянную кровать, не замечая ветра, гулявшего по комнате.

Когда молодой офицер, начальник охраны, объяснился ей в любви, она отвергла его просто потому, что была удивлена его легкомыслием. "Ну и дурак, - сказала она Амаранте. - Говорит, что умирает из-за меня, что я - заворот кишок, что ли?" Когда же офицера действительно нашли мертвым под ее окном, Ремедиос Прекрасная подтвердила свое первое впечатление.

• Вот видите, - заметила она, - круглый дурак.

- Скажи мне, друг, за что ты сражаешься?

• За то, за что я и должен, дружище. За великую партию либералов.
• Счастливый ты, что знаешь. А я вот только теперь разобрался, что сражаюсь из-за своей гордыни.
• Это плохо.
• Конечно. Но все же лучше, чем не знать, за что сражаешься. Или сражаться, как ты, за что-то, что ничего ни для кого не значит.

Кругом было столько влаги, что рыбы могли бы вплывать в двери и выплывать в окна, скользя по сырому воздуху комнат.

«Военный трибунал — это фарс, на самом деле тебе приходится расплачиваться за преступления других.»

«Куда метишь, туда и попадешь.»

«Они были счастливые жених и невеста, затерянные в толпе, и даже начали подозревать, что любовь может быть чувством более глубоким и спокойным, чем необузданное, но скоропреходящее блаженство их тайных ночей.»

«Помогая Хосе Аркадио Буэндиа оборудовать лабораторию, он рассказал, что смерть повсюду следует за ним, наступает ему на пятки, но все еще не решается прихлопнуть его окончательно.»

Раздираемый двумя ностальгиями, каждая из которых отражалась в другой, как в зеркале, он потерял свое чудесное ощущение ирреальности и дошел до того, что стал советовать им всем уехать из Макондо, забыть все, чему он учил их, о мире и человеческих душах, послать в задницу Горация и всюду, где бы они ни оказались, всегда помнить, что прошлое — ложь, что у памяти нет путей назад, что все прежние весны ушли безвозвратно и что самая безрассудная и упорная любовь — всего-навсего преходящая истина.

Много лет спустя, перед самым расстрелом, полковник Аурелиано Буэндия припомнит тот далекий день, когда отец повел его поглядеть на лед.
Макондо был тогда небольшим поселком из двадцати глинобитных, с камышовыми кровлями домишек, стоявших на берегу реки, которая несла свои прозрачные воды по ложу из белых, гладких и огромных, как доисторические яйца, валунов. Мир был таким первозданным, что многие вещи не имели названия и на них просто тыкали пальцем.

Было похоже, что сотканное днем ночью она снова распускает, и делает это не для того, чтобы спастись от своего одиночества, а , совсем напротив, чтобы сохранить его.

...человек, у которого все дела совести в совершенном порядке, способен есть без перерыва до тех пор, пока не устанет.

Он ... бродил по дому словно сомнамбула, волоча по полу плащ и пережевывая, как жвачку, свой глухой гнев.

безумные увлечения сильнее смерти